В стране уходящего детства - Алексей Санаев

падало и к самому СССР – и старшеклассники уже отваживались говорить, что это не что иное, как «совок», тюрьма народов, прогнивший строй и старики у власти. А мы чувствовали себя молодыми и хотели жить.

Нет, мы с Чельцовым не знали, что там дальше. Но мы предчувствовали: будет здорово. Мы были воспитаны в этом предчувствии, оно не покинуло нас ни дальше в 1990-х годах, ни позже, оно сохранится в нас всегда. Мы самое позитивное поколение нашего столетия.

* * *

Наутро мы были полностью захвачены нашим новым проектом. Мы явились в школу заранее и, подскакивая от нетерпения, ждали появления Мышкиной. Временами на Чельцова накатывало отчаяние, и он начинал проклинать нашу неуёмную фантазию, «Заветы Виссарионыча» и колхозный дефицит творожных кексов, считая, что его девушка обо всём догадается. Я же успокаивал его, что ничего подобного, что в стране и правда дефицит, люди едут в Москву за продуктами, и ничего такого нет в имени Фаддей, а письмо написано очень живо и реалистично.

Мышкина явилась в класс то ли совершенно сонная, то ли в некоторой задумчивости, так что не было понятно, заглянула она в почтовый ящик или нет.

– Как поживаешь, Насть? – чрезмерно заинтересованно спросил Чельцов. – Какие новости?

Она несколько растерялась, но ничего конкретного не выразила, а я сразу же увёл Чельцова, чтобы он, не дай бог, не стал выспрашивать дальше, «а не получила ли ты чего-нибудь новенького с утра».

Спустя двое суток мучительных сомнений и нервного напряжения мы вновь отправились к Мышкиной в подъезд под покровом вечера и – ура! – в заброшенном почтовом ящике 184-й квартиры обнаружили аккуратный, отрезанный ножницами клетчатый листок, на котором было аккуратно написано «Анастасия».

– Измена! – на весь подъезд заорал Чельцов, но получилось немного приглушённо из-под его синей балаклавы с помпоном. – Гадство!

Мне с трудом удалось утащить его на крышу, где под зимними звёздами состоялось наше срочное стратегическое совещание. Мы пришли к выводу, что пока ещё измены не случилось, Мышкина осталась ему верна, но ему стоит завтра-послезавтра пригласить её в кино или куда-нибудь в планетарий, чтобы она вспомнила, что у неё есть любимый. Одновременно переписку с казахом Фаддеем было решено продолжить, чтобы выяснить, насколько далеко она готова зайти в общении с незнакомцем.

Последующие несколько дней были посвящены составлению очередного пламенного послания из колхоза «Заветы Виссарионыча». Начало мы придумали сразу:

Дорогая и желанная Настя!

Но дальше текст не шёл.

– Это же свинство, Санаев! – кричал мой друг, расхаживая по комнате. – Я своей рукой рою себе могилу! Что мне потом делать, если эта «дорогая и желанная Настя» влюбится в него вместо меня? Не с Абрамовой же мне гулять!

Я резонно возражал, что любовь – это не только розы, но и шипы.

– Вспомни Дубровского! Сколько он преодолевал преград по пути к своей любви! А ты хоть одну преграду преодолел? Ты с Мышкиной переписывался через дупло? Ты к ней в окно лез?

Мы оба вспомнили изошколу.

– Ну хорошо, положим, в окно ты к ней и вправду лез. Но она-то тоже должна понимать, что ты лучше всех. А как она это поймёт, если не с помощью сравнения тебя с другими парнями? И хорошо, если это будет вымышленный Фаддей из Гурьевской области, а не какой-нибудь Дачкин.

Мы сели писать дальше. Чельцов теперь страшно ревновал к Фаддею и всячески давил на то, чтобы представить его в каком-нибудь неприглядном виде, а я, наоборот, пытался делать из Фаддея супергероя. Наш колхозный романтик получался жутким и устрашающим мутантом, смесью безвредного идиота и полупомешанного героя-любовника.

Дорогая и желанная Настя!

Надеюсь, ты позволишь мне так называть тебя. Я был так рад получить от тебя благую весть, что улетел к себе в Гурьевскую область как на крыльях любви (хотя ехал я на поезде в плацкартном вагоне). Теперь я уже в родном колхозе, но думаю о тебе каждый день.

Я учусь в седьмом классе и считаюсь одним из лучших по оценкам, хотя это просто на фоне остальных: у нас тут вообще почти никто лыка не вяжет. Кроме того, я руковожу кружком по стрельбе из спичкострела, потому что стреляю лучше всех. В прошлом году, правда, я случайно выстрелил из этого спичкострела одной девочке в глаз, и она два месяца ходила в повязке, как настоящий пират. Но так в основном девочкам я нравлюсь, потому что я высокий и красивый, хоть и подволакиваю левую ногу.

(На этот компромисс про ногу, предложенный, разумеется, Лёхой, я согласился с огромным усилием.)

Но таких красивых девочек, как ты, во всём нашем колхозе нет, да и во всей Гурьевской области вряд ли найдётся больше 5–6 штук. Даже та, с повязкой, не так красива, хотя она и продолжает меня любить, спичкострел даже сблизил нас. Но я не поддамся её чарам.

А тебе кто-нибудь нравится, Настенька?

Расскажи мне, чем ты занимаешься в свободное время, какой предмет в школе тебе больше всего нравится? Я вот лучше всех в классе по физре и очень её люблю, потому что мы на ней бросаем аркан на сайгаков.

(Сайгаки, разумеется, тоже были плодом ревнивого воображения Чельцова. Ему категорически не нравилось, что кто-то может быть лучше всех в классе по физре, в то время как он, Чельцов, даже подтянуться больше пяти раз не может.)

Скоро я снова приеду в Москву и привезу тебе в подарок букет первых степных цветов!

– Стоп, Санаев, – глухо сказал Лёха. – Про цветы – это запрещённый приём, ты же знаешь. Все девчонки обожают две вещи: переливающиеся пеналы и цветы. И потом, как он их довезёт из своей Гурьевской области сюда? Они тридцать раз завянут по дороге.

Мы убрали цветы. Пенал Чельцов тоже запретил дарить.

Скоро я снова приеду в Москву и привезу тебе в подарок букет первых степных цветов! Украшение, которое лично выточу из кости оленьего лингама. Жди меня и напиши мне ответ, оставив его там же, где и в прошлый раз! Твои Фаддеи.

Пока мы писали это письмо, мы смеялись до одури, мы извели бесчисленное количество бумаги и получили грандиозное удовольствие. Ни одно школьное сочинение не давалось нам так весело – даже то, которое мы написали от имени собаки и акулы. Я