В стране уходящего детства - Алексей Санаев

в течение нескольких дней Мышкина с ним демонстративно не разговаривала, и сколько он ни доказывал ей в пламенных записках на уроках литературы, что он пошёл на этот опасный эксперимент с лазанием по скользкой крыше исключительно ради её любви, она оставалась холодна и неприступна (хотя записки читала сразу).

Дошло до того, что Лариса Павловна Змей Горыныч сумела перехватить одну из самых пронзительных его записок, гласившую «Во всём виноват Санаев! Я ни при чём!», после чего Чельцов был вызван к доске рассказывать о причинах дуэли между Гринёвым и Швабриным и, разумеется, не смог ничего придумать, кроме как выпалить «Да из-за капитанской дочки!», что в принципе соответствовало реальности. При этом он настолько выразительно посмотрел на Мышкину, что она немедленно разрыдалась. По сравнению с бурлящими событиями и эмоциональной напряжённостью в нашем классе «Капитанская дочка» была просто скучным банальным текстом безо всякой интриги.

– Нельзя допускать, чтобы наши записки перехватывались! – заявил мне после уроков Чельцов, когда мы отправились на школьный двор играть в снежки с семиклассниками. – Мы должны придумать, как шифровать записки, чтобы…

Он не договорил, сваленный метким снежком прямо в лоб, но суть идеи мне была понятна. Нам нужен был тайный язык для наиболее важных, секретных тем переписки, иначе наши послания слишком легко становятся достоянием врага.

Последующие несколько дней мы потратили на изобретение своей уникальной тайнописи. Замысел шифра был весьма примитивным – каждая буква русского алфавита просто заменялась на какой-то другой значок, но учителя наши тоже особой интеллектуальной высотой не отличались, так что за безопасность переписки мы были спокойны. Рисунок кита у нас изображал букву К, а собака – букву С. Были и нестандартные ассоциации – например, буква Б передавалась рисунком кольчатого червя (как мы его себе представляли), потому что мы его как раз проходили по Биологии. Чтобы запутать потенциального дешифровщика и свести его с ума, рисунок руки передавал не Р, а Н, а рисунок отпечатка ноги – наоборот, Р.

На всякий случай мы решили писать этим шифром справа налево, чтобы никто не догадался, а также обозначать наших одноклассников и учителей не буквами, а особыми символами. Разумеется, Мышкина изображалась в виде толстой мыши с длинным хвостом, Гуцул – рисунком горбатого человечка с палкой (он здорово сутулился), а Змей Горыныч была коброй с вырывающимся из пасти огнём.

С тех пор никаких проблем с конфиденциальностью переписки у нас больше не возникало. Наш шифр оказался сложнее самого Фестского диска, о котором рассказывала нам недавно историчка и который вот уже несколько веков не может разгадать ни один самый крупный учёный на свете. Училка по математике Татьяна Ивановна, бывало, ловким движением руки перехватывала нашу корреспонденцию на лету, но на наших губах только играла чуть заметная надменная улыбка: это вам, Татьяна Ивановна, не площадь криволинейной трапеции вычислять!

Наш шифр оказался непробиваем, и вскоре уже несколько парней попросили нас поделиться им для собственного употребления. Ленка Абрамова, краснея, подошла ко мне в раздевалке и попросила написать нашим шифром «Я тебя люблю», чтобы, видимо, отправить потом это послание Чельцову. Но мы были непреклонны и дали шифр только Шныряевой, с которой я тоже состоял в активной переписке на уроках, и Сафроненко, который его так и не усвоил – что, может, и хорошо, потому что иначе он раструбил бы его всему классу.

Историчка прямо на уроке, увидев одну из наших записок, похвалила эту блестящую идею и сказала, что наш шифр напоминает ей одновременно иероглифы майя и кипрский силлабарий, но мы, хотя про эти письмена ничего толком не знали, решительно отвергли мысль о заимствовании и настаивали, что наша письменность уникальна.

Проблема была только в том, что мы иногда забывали, как писать ту или иную придуманную нами букву, или в пылу эмоций рисовали значки так, что сами потом не могли разобрать написанное. Поэтому периодически, когда я видел, что Чельцов подолгу смотрит в мою записку непонимающими глазами и беспомощно шевелит губами, мне приходилось громким шёпотом расшифровывать ему суть: «Спроси у Семёновой быстро, какой ответ в третьей задаче про скорость лодки?!»

* * *

Над Змей Горынычем мы теперь могли издеваться сколько душе угодно. Мы как бы случайно роняли записку на пол или оставляли её на парте, чтобы она, как коршун, набросилась на неё и испытала горькое разочарование. Вообще сейчас мне кажется, что мы изобрели этот шифр не столько для того, чтобы переписываться на уроках, – в конце концов, самые чувствительные темы вполне могли подождать до перемены, – сколько для того, чтобы выразить свой неосознанный протест против вмешательства учителей в нашу личную жизнь.

У советского учителя ведь довольно редко возникала мысль о том, что читать чужую переписку неприлично, и все мы, прошедшие советскую школу, привыкли к тому, что в наши частные дела постоянно грубо вмешиваются учителя, у которых, возможно, своей собственной личной жизни не было. Все десять школьных лет мы постоянно вынуждены были воевать за своё личное пространство, отбивать атаки учителей и терпеть их вторжения в те вопросы, которые совершенно не касались обучения.

Для таких учителей, воспитанных ещё в сталинскую эпоху, – к сожалению, их было довольно много – хорошим учеником был только тот, кто ходит строем и беспрекословно слушается команд. Советская школа вообще страшно не любила ярких личностей. Такие ведь никогда не хотят вставать в шеренгу, они вечно имеют обо всём своё мнение и считают возможным его высказывать (это называлось «грубить учителю»), они не верили в то, что школа – это казарма, и преподавателям, которые сами выросли в таких же, даже ещё более жёстких школах, такие люди казались опасными.

В результате любой человек, которого в классе хоть сколько-нибудь уважали (а бунтарей всегда уважают больше, чем подхалимов), постоянно вынужден был терпеть унижения и обиды со стороны учителей, которым хотелось, чтобы авторитетом в классе пользовались только они.

Наша классная руководительница Марина Валентиновна Лахтина по кличке Зяблик, которую нам дали чуть позже описываемых событий – в восьмом классе, – считала совершенно естественным прочесть перед классом любовные стихи какой-нибудь романтической девушки, найденные на последней странице её тетрадки, и публично смеяться над ними под девизом «Вот чем наша Юля занимается на уроках вместо того, чтобы учить Тютчева!». Больше всего на белом свете она не любила сочинений на свободную тему или вообще любых нестандартных мыслей в головах учеников. Как можно писать не то, что сказано в учебнике? Там же