В стране уходящего детства - Алексей Санаев

даже вспомнил неведомо где взятое слово «лингам» как обозначение детородного органа какого-то индийского бога – и Чельцову оно очень понравилось. Его же вкладом в этот эпистолярный шедевр был, разумеется, спичкострел, на который он переложил свою травматичную во всех отношениях историю с попаданием мячом в живот Мышкиной.

На следующее утро, после того как мы подсунули новое письмо в почтовый ящик квартиры Мышкиных, Настя явилась в школу ещё более задумчивая. По её несколько возбуждённому взгляду, с которым она на перемене разговаривала с подружками у окна рекреации, было понятно, что Фаддею удалось захватить её внимание. Более того, она оказалась настолько наивной, что восприняла всю его галиматью совершенно серьёзно. Спустя ещё два дня мы обнаружили в условленном месте короткое письмо, адресованное Фаддею, где Мышкина как ни в чём не бывало рассказывала, что любимый её урок – литература, что в свободное время она любит рисовать и потому ходит в изошколу, а ещё она любит книжки читать. Ни одного слова про то, нравится ли ей кто-то из пацанов, в письме не было.

* * *

Третье письмо колхозника Фаддея Элеоноренко должно было стать последним, самым мощным ударом, призванным взорвать всю душу Мышкиной. По своему накалу оно было сильнее письма Онегина к Татьяне и письма Белинского к Гоголю, взятых вместе. Оно было написано в квартире Чельцова мрачным январским вечером, в состоянии высокого нервного напряжения, вызванного как завтрашним опросом по английскому, так и болезненной ревностью моего друга, решившего раз и навсегда получить ответ, с кем она – мечта его жизни Настя Мышкина.

Лично мне её предыдущий ответ показался весьма милым и безвредным. Там не было ни флирта, ни ответов на интимные вопросы, ни вообще какого-то намёка на заигрывание с неведомым другом по переписке. Весьма вероятно, сказал я Чельцову, что она отвечала на письма Фаддея просто из вежливости, поскольку чувствовала, что порядочная девушка должна хоть что-нибудь ответить. Но Лёху эти соображения не трогали: он жаждал, как он выразился, «расставить все точки над и кратким», поэтому письмо получилось несколько агрессивным и нетерпеливым.

Настюша, о плод моей страсти!

Вчера ночью я видел тебя во сне, и наш старый уродливый шаман Санаи сумел истолковать мне мои вещии сон. Мы с мамой допоздна доили нашу верблюдицу Таньку, поэтому лёг я за полночь, и мне приснилось, как ты бежишь ко мне по зыбучим пескам. Шаман сказал, что эти зыбучие пески – какой-то человек, который не даёт тебе свободы. Он стремится обманом заполучить твою любовь. Ты тянешь ко мне руки, но пески засасывают тебя. И сам я не могу двинуться – верблюдица тянет меня назад. Она – это моя прежняя жизнь, которая никогда не будет прежней.

(Этого предложения, как мне показалось, не выдержала бы даже школьная тетрадь по русскому, но я не решился прерывать поток мыслей своего лучшего друга.)

Я больше не могу терпеть! Ты должна сказать мне, любишь ли ты кого-нибудь или нет.

И если нет, я примчусь к тебе сей же час, я брошу к твоим ногам всё золото, намытое мной в прошлом году в реке Абдул-Су, и мы будем вместе!

Я уже готов покупать билеты в плацкарт, жду только твоего слова: да или никогда.

Последний пассаж Лёхе хорошо удался, пришлось это признать. Он смотрел на меня несколько мутными от творческого приступа глазами. В таком ударе я не видел его с тех пор, как он сумел при помощи лезвия и ластика исправить в своём дневнике две двойки по математике на две пятёрки. За это я готов был простить Чельцову даже уродливого шамана Саная – приёмчик, как мне казалось, на грани фола. Я понимал, что его рукой водит любовь, которой я, к сожалению, пока ещё в своей жизни не испытывал ни разу.

В тот вечер мы готовились к походу в логово Мышкиной серьёзнее обычного. Я потуже затянул неприятно скрипучий ремень алёнкиного пальто из искусственной кожи, натянул на уши меховую шапку, а на глаза – мамины тёмные очки, закрывавшие мне пол-лица и абсолютно весь внешний мир. Чельцов нацепил шерстяные носки, а поверх них вместо своих дутых сапог, которые немилосердно стучали тяжёлыми подошвами, напялил кроссовки, чтобы бесшумно красться по крыше и лестницам подъезда. Из-под шапки в неаккуратно сделанных прорезях разного размера решительным блеском сверкали его холодные, стальные голубые глаза. Он знал, на что шёл. Он шёл на главное испытание своей долгой, наполненной невзгодами и приключениями двенадцатилетней жизни.

Всё шло как по маслу. Мы бесшумно спрыгнули на снег из 77-го троллейбуса и некоторое время таились в сугробе за остановкой, поскольку Чельцов решил, что за нами «хвост». Он сказал, что мужик на остановке странно на нас смотрел. Я объяснил ему, что мы выглядим немного нестандартно для обычных пассажиров троллейбуса, и будь я взрослым мужиком, я бы тоже посмотрел странно, ещё бы и милицию вызвал. Но Чельцов разумно рассудил, что бережёного бог бережёт, поэтому минут пятнадцать мы лежали на снегу и ждали «хвоста». «Хвоста» не было, а вот живот подмёрз, поэтому мы отправились дальше.

Столь же бесшумно, короткими перебежками мы преодолели путь от проспекта до мышкинского дома, избегая тротуаров и продираясь через кусты или вдоль домов. Нам казалось, что мы сливаемся с чернотой зимней ночи. Бесшумно открыли мы визжащую дверь шестого подъезда, предварительно смазав её подсолнечным маслом из специально запасённой бутылки, и совершенно бесшумно пробрались по крыше в седьмой подъезд Мышкиной.

Мы крались так, как не крались никогда. И мы бы прокрались, будьте уверены! Мы были в пятидесяти шагах – точнее, в пятидесяти ступеньках – от искомого почтового ящика, как вдруг, когда мы шли по лестнице мимо шестого этажа, дверь одной из квартир неожиданно распахнулась, и я оказался нос к носу с очень удивлённым человеком. Мы застыли. А человек этот, одетый в майку, трусы и тапочки, шагнул на лестничную клетку с мусорным ведром, не спеша перевёл взгляд с моих тёмных очков на широко раскрытые под балаклавой глаза Лёхи и неожиданно произнёс:

– Привет, Санаев, привет, Чельцов. А чего это вы тут делаете? Особенно в таком виде?

Это был Дачкин.

* * *

Эпический провал авантюры с колхозником Фаддеем стоил Чельцову, как он заявил мне, множества седых волос, но так как Чельцов блондин, проверить это сомнительное утверждение у нас не было возможности. Во всяком случае,