В стране уходящего детства - Алексей Санаев

всё ясно объяснено, всё разжёвано: кто положительный герой, а кто лишний человек, и нечего тут придумывать. Какие «свободные темы» могут существовать в мире, где нужно просто написать, как все остальные, о женских образах в «Евгении Онегине» и успокоиться? И вообще, какой собственный взгляд может существовать у Кулакова, если у него тройка за грамотность? Родителей в школу – и пусть пишет то, что уже сто тысяч раз написано до него в методических рекомендациях Министерства просвещения СССР.

Борьба с проявлением индивидуальности выражалась в грубом вмешательстве в отношения между учениками. В отсутствие собственной жизни такие «педагоги», как Марина Валентиновна Зяблик, считали своим долгом максимально глубоко вникать в нашу дружбу или симпатию, а потом нанести максимально возможный вред тем, кто им не нравился.

Она делала всё, чтобы рассорить нас с друзьями, чтобы наша компания, не дай бог, не приобрела в классе чрезмерного влияния. Для этого использовались, например, родители, которым можно было доверительно сообщить что-то вроде «Ваш Лёша хороший парень, но пусть он поменьше знается с этим Сергеем, иначе пойдут водка и сигареты». Или можно было перед классом сказать: «Ты, Чельцов, своего мнения совсем не имеешь, во всём только обезьянничаешь за Санаевым, как же можно быть таким мягкотелым?!» – и дело сделано.

Она поощряла доносы учеников друг на друга и подговаривала своих любимчиков, чтобы ей сливали все самые странные сплетни. А доносчики ведь всегда найдутся в любом обществе, если эту практику поощряет власть.

Когда мы стали чуть постарше, она вызывала на «откровенный разговор» мою девушку Юлю Митроничеву, чтобы убедить её со мной порвать, ибо я, Санаев, научу её только плохому. Разве можно любить парня, который дерзит учителям и не делает домашнего задания? И ведь о Санаеве ходят такие сплетни!! С этого момента она плела обо мне настолько забавную чушь, что мы оба с Юлькой после этого покатывались со смеху, обсуждая этот «откровенный разговор». Разумеется, такие «откровенные» беседы имели результатом только полную утрату доверия между учителем и учениками, вызывая стойкое отвращение к учителю как к врагу, которого не жалко ни обмануть, ни подвести.

Мы, с одной стороны, много страдали и мучились из-за этой постоянной борьбы за личное пространство и свободу самовыражения, из-за унижений со стороны таких вот Зябликов, из-за их покровительства доносчикам и постоянных попыток внести разлад между нами, вмешаться в нашу личную жизнь, побольнее обидеть нас.

С другой стороны, я отчасти благодарен за это советской школе. Она закалила нас как булатную сталь. Эта школа вырастила наше поколение предельно чувствительным к несправедливости. Мы вышли из неё независимыми, креативными, готовыми к любому противодействию для решения проблемы. Мы выпустились из одиннадцатого класса будто с курсов выживания в экстремальных ситуациях, мы были взрослыми, знали жизнь и были к ней готовы. И мы добивались успеха, потому что советская школа научила нас цинизму, заставила снять розовые очки и увидеть мир ровно таким, какой он есть, – с плохими и хорошими людьми, с добром и злом в равных пропорциях и с уверенностью в том, что никакой Марине Валентиновне Зяблик не под силу уничтожить в нас личность.

В третьей четверти «из города», как говорили учителя, пришло указание разделить классы на три языковые группы вместо двух. С чем это было связано, мы не задумывались, но в классе сразу резко поднялся градус напряжённости. Все хотели попасть в группу со своими друзьями, так что беспокойство охватило весь класс. На большой перемене мы с Чельцовым, Шныряева, Мышкина с Яндугановой и ещё несколько наиболее адекватных одноклассников собрались вместе и решили сами написать новые списки групп – так, чтобы никому не было обидно и все оказались в компании своих друзей. Это была адская работа, но в конце концов она дала свои результаты. Мы опросили каждого, и вскоре класс был ювелирно поделён на три равные части. Все наши одноклассники были довольны, и перед началом следующего урока мы с гордостью передали списки Зяблику. Мы были горды собой.

– Вы с ума сошли! – многообещающе начала Марина Валентиновна. – Да ничего подобного мы делать не будем! Это совершенно невозможно. Чельцов с Санаевым будут срывать все уроки английского, я их в одной группе не оставлю. Мышкина с Яндугановой вечно шепчутся и потому не усваивают материал, меня даже их собственные родители просили их рассадить. Сафроненко и Кулаков – троечники, их в одну группу нельзя, она сразу отстающей станет. Нет, нет и нет. Я сама составила списки так, как это будет лучше для учебного процесса.

Мы впали в отчаяние. На учебный процесс нам было наплевать, но Зяблик разделила нас так, что ходить на инглиш пропадало всякое желание. У Мышкиной, разумеется, на глазах выступили слёзы, да и остальные выглядели не лучше. Но мы решили, что скандала поднимать не будем – есть и другие средства решения проблем.

На следующем уроке я сунул под школьную куртку листочек с нашими списками и, отпросившись у Зяблика в туалет, тихо и решительно отправился прямиком на четвёртый этаж, в учительскую, где наш завуч Ирина Генриховна за своим столом проверяла какие-то тетради. Я должен был спасти свой 6-й «А».

– Тебе чего, Санаев? – рассеянно спросила Ирина Генриховна, не поднимая глаз от вороха тетрадей.

– Здравствуйте, Ирина Генриховна, – начал я издалека. – Нам Марина Валентиновна сообщила, что нужно разделить класс на три группы по английскому. Ну мы решили не загружать её, она ведь и так очень занята, и сами разделились поровну. Все ученики согласны.

– Разумно, – весьма безразлично отреагировала завуч, не чувствуя подвоха.

– Вот, принёс вам списки. Так нормально будет?

Ирина Гиммлеровна на секунду оторвалась от своих тетрадей, взглянув на истерзанный листок, на котором отразились все споры и эмоциональные надрывы 36 учеников нашего класса.

– На́ тебе чистый лист, – сказала она мудро. – Перепиши начисто и положи вон к тем бумагам, сегодня подпишем приказ. Спасибо за инициативу!

Спустя десять минут я как ни в чём не бывало вернулся в класс. На следующий день Зяблик рвала и метала, но сделать ничего не могла: Гиммлеровна сдержала своё слово, и мы оказались в группах с нашими друзьями. Так закалялась сталь, так мы учились большой жизни, и иногда мне кажется, что, став взрослыми слишком рано, мы получили тем самым огромное преимущество в жизни.

* * *

Надо признать, впрочем, что среди учителей были и прекрасные люди, вспоминать которых