Игра перспектив/ы - Лоран Бине

друг совершенно здрав умом и пребывает все в той же светлой памяти, как и в бытность мажордомом у герцога, на которого он в свое время имел немало влияния. Вы ведь, верно, помните, что последний не принимал без него ни одного решения о заказах вам, флорентийским художникам, отсюда жалобы и обиды, которые, наверное, не обходили и вас. Кстати, это он вместе с Варки определил сюжет фресок в Сан-Лоренцо, и именно его в той же, если не в большей мере, чем самого Понтормо, вы можете упрекнуть за то замешательство, в которое они вас ввели, но к этому я еще вернусь.

Что на самом деле произошло? Передаю в точности все, о чем поведал мне Франческо, а что касается безумия, даже если тяжкие заботы, возложенные на него, не оставили ему сил, причиной его удаления из города стало отнюдь не здоровье. Герцог утверждает, что выслал его, чтобы защитить, поскольку на фоне всего обсуждавшегося на Тридентском соборе счел, что не сможет более гарантировать безопасность мажордома, учитывая приверженность оного взглядам Вальдеса, которые теперь названы еретическими. При всей своей снисходительности к этим идеям, в сущности, герцог защищает свои личные интересы (так говорит Франческо). Стремясь обрести титул короля Тосканского, его светлость Козимо пожертвовал самым верным из слуг. Сполна осознавая необходимость, диктуемую государственными интересами, но не растекаясь в благодарностях за то, что господин выслал его и оставил в заточении, мессер Франческо не судит его строго. Ни для кого не секрет, что аристократы сами подневольны, а нам, соотчичам Макиавелли, это известно, как никому.

У меня нет возможности проверить все сказанное Франческо. Быть может, он прав, связывая свою опалу с амбициями герцога, а может, и нет. Но в одном мы уверены: Франческо Риччо жив и не безумен. Располагая этими двумя фактами, можно с уверенностью сделать следующий вывод: если кто-то в окружении герцога и велел умертвить Понтормо, герцог тут ни при чем. В самом деле, раз он сохранил жизнь Риччо, чьи философские и художественные пристрастия могли доставить ему немало неудобств, то не отдал бы и приказа убить Понтормо, которого, кто бы что ни говорил, он высоко ценил. (Между прочим, герцог не тронул Варки, тот сохранил свое место, стал еще влиятельнее и при этом, как уверил меня Риччо, питает те же предосудительные симпатии, да и к замыслу фресок причастен не меньше.) Так что можно благополучно отвергнуть скандальную гипотезу, которая, как мы прекрасно помним, не от вас и не от меня исходила.

И еще: я навестил Бронзино в Сан-Лоренцо, где продолжаются работы. Как вы знаете, я редко не соглашаюсь с вашими суждениями, они для меня самые весомые на свете, а наши вкусы и взгляды почти во всем совпадают. Но я видел фрески: они не такие, как вы о них говорите. Мне не приходилось созерцать ничего страшнее этого нагромождения тел, но именно в этом их мощь; и, кстати, о «скупости»[73]: здесь Понтормо сумел показать нам человечество во всем его величии и ничтожестве. Если Бронзино добросовестно выполнит задачу, а я уверен, он на это способен, клирос Сан-Лоренцо сможет соперничать с Сикстинской капеллой. Вам хорошо известно, что не столько люди меняют свои вкусы, сколько политика меняет людей. Помимо наготы тел, ныне неприличной, в этой живописи повергает в изумление отсутствие святых (конечно, за исключением святого Лаврентия), ангелов, пап и епископов как напоминание, что Иисус превыше их всех, и потому художник осмелился изобразить его над Богом Отцом: Риччо и Понтормо решили, что важно показать прямую связь людей со Спасителем, без лишнего посредства, а этого, как вам тоже известно, тем более делать не следует, ведь теперь протестанты мерещатся Риму за каждой дверью, отчего дело нередко пахнет костром.

Ни к чему напоминать, дорогой друг, что это письмо, отдельные пассажи которого могут быть неверно истолкованы, не должно попасть не в те руки.

46. Джорджо Вазари — Винченцо Боргини

Ареццо, 10 февраля 1557

Мессер Винченцо, поверьте, я в отчаянии, что не принял вас лично по вашем возвращении, но рассчитываю, что вы дождетесь меня, прежде чем отправиться в Феррару, и мы вместе попируем, празднуя встречу. Внезапная поездка пришлась как никогда некстати, в разгар карнавала, когда представления могут срываться в последнюю минуту, и я нужен всем, чтобы улаживать множество проблем: то декорации, то сено для лошадей, то надо починить колесо повозки, или порванный костюм, или выловить из Арно пьяного музыканта… В Ареццо я, разумеется, подался не ради собственного удовольствия, меня вызвал городской Совет приоров, в который я вхожу и некоторое время назад с одобрения герцога был избран его гонфалоньером[74]. Совету потребовалась моя помощь в одном весьма непростом деле: уже несколько месяцев в лечебнице в Ареццо располагаются монахини, укрывшиеся там после того, как война в Сиене заставила их покинуть родной монастырь. Совету не удается их переселить, а между тем лечебница никого не принимает, поскольку все койки заняты сестрами. Судя по всему, они настроены скорее дать себя убить, чем освободить место. Вот меня и просят уладить этот casus belli{13}.

Но не буду больше утомлять вас этой чепухой, возвращаюсь к занимающему нас предмету. Я очень рад, что вы увидели фрески, поскольку хотел знать ваше мнение о переписанной части Всемирного потопа с этой грубой границей, которую я никак не могу себе объяснить. Вы же знаете: Понтормо никогда не позволил бы себе оставить исправление зримым и переделал бы работу целого дня — во всяком случае, тело Ноя, овцу справа и ноги жирафа, чтобы дойти до угла, образованного стеной. Меня вдруг посетила странная мысль: что, если эту часть фрески переписал не он? Если Ноя, овцу и жирафа переделал кто-то другой? Но зачем? Не знаю, как к этому подступиться. Пусть мое предположение невероятно, не более вероятна и версия, будто Понтормо не удосужился скрыть границы. Я как мог тщательно исследовал фрагмент, и вывод вверг меня в еще большую растерянность: рисунок настолько схож со всем остальным, что не позволяет сомневаться — это один и тот же автор. Впрочем, в выборе цвета, насколько я могу судить теперь, когда работа почти просохла, есть нечто такое, что, по правде говоря, неуловимо отличается, диссонирует, словно Понтормо добавил насыщенности и без того ярким краскам, которые всегда любил: розовый цвет набедренной повязки Ноя, синеватые отливы на спине у овцы, светло-желтая шкура жирафа… как будто все это переписывалось второпях, без учета изменений