Игра перспектив/ы - Лоран Бине

как связаны между собой эта роспись и смерть Понтормо, однако связь определенно есть. Возможно, Понтормо застал кого-то за переписыванием его Потопа? Он не выносил, когда по его вещам скользит посторонний взгляд и тем боле — чужая кисть. Быть может, он разозлился? Вот вспыхивает ссора. Переходит в драку, во время которой непрошеный гость оглушает его молотом и добивает ударом резца. Если сцена, которую я себе рисую, хоть отдаленно напоминает ту, что в действительности разыгралась перед алтарем в Сан-Лоренцо, мотив убийства нужно искать в соперничестве. А если добавить к этому невероятное мастерство имитации стиля Понтормо, то все сходится на одном человеке. Едва ли молодой Нальдини, если учитывать, чего он достиг в обучении, способен, подражая мастеру, на такое совершенство письма. На самом деле из всех учеников, прошедших через мастерскую Понтормо, лишь один может претендовать на уровень, достаточный для схожего результата. Скажите, божественный маэстро, что вы думаете об этих измышлениях, от которых мой лоб покрывается испариной и уходит сон, но которые нужно излить до конца, чтобы потом со спокойной душой отвергнуть.

56. Аньоло Бронзино — Микеланджело Буонарроти

Флоренция, 15 февраля 1557

Необычную работу назначило мне непостижимое Провидение, великую печаль обернуло для меня великой честью, сначала отняв Якопо, а затем поручив завершить его труд. Господу угодно, чтобы я был этого достоин, но если окажется, что задача для меня непосильна, причиной тому будет вовсе не леность души или недостаток самоотречения.

Не мне учить божественного Микеланджело, что значит преданность своему искусству душой и телом. Должен вам, однако, признаться в чувстве, вами, быть может, забытом, ибо с тех пор, как вы были юным подмастерьем у Гирландайо[79], вам не доводилось служить иному гению, кроме собственного. Оттого вам едва ли понятно то состояние восторга и страха, в которое погружают меня работы в Сан-Лоренцо. Тяжело бремя, обязывающее меня завершить фрески Якопо. Зато какая радость идти по его стопам! День ото дня я проникаюсь зрелищем, которое являют эти стены: Всемирным потопом, Христом, Моисеем, утопленниками и бестиарием, я живу среди львов, жирафов и овец, трепещу перед гневом Господним, хмелею вместе с Ноем, умираю с мертвыми, воскресаю с избранными, поднимаюсь на Ковчег, а затем, вместе с другими душами, на небеса, и, пока до изнеможения продолжаю искать нужные тона, руки мои кровоточат, как у Адама и Евы, сгорбленных непосильным трудом… В Раю я или в Аду? Сам не знаю. Подобно Эвридике, следующей за Орфеем, я ступаю там, где остался след Якопо, я стал его тенью и между тем отдаю себя на милость его гения. Дописывая созданное им, прикасаясь кистью к стене, я едва замечаю вокруг себя докучливых зрителей, пришедших поглазеть на его и мою работу. Я один на один с Якопо. Я должен так же, как и он, чувствовать, видеть, писать, так же мыслить. Должен усвоить его язык. Мой голос должен слиться с его голосом. Я должен просочиться в его душу. Конечно, никто не знал его лучше меня: было время, наши произведения путали, ведь в обучении у него обрел форму мой стиль, схожий с его собственным. Но знаете, божественный маэстро, стиль — ничто без духа, а точнее, стиль и дух суть одно. Чем больше я тружусь над его произведением, тем глубже, кажется, проникаю в его тайну, но даже вы, маэстро, не знающий себе равных, чей гений скорее божественный, чем земной, не можете не ведать, сколь ненадежны тропы вдохновения: в любой момент чары могут рассеяться. В любой момент призрак Якопо может вернуться, указать на меня осуждающим перстом и, не произнеся ни слова, прогнать, как назойливую муху. Я должен спокойно и решительно углубляться в сумрачный лес его души, знать в нем каждое дерево, каждую ветвь, каждый ком земли, текстуру мха на древесном корне, знать, где поместить певчую птицу, лису, только что выглянувшую из норы, грибы, что просятся в корзину, самку кабана, кормящую свой выводок, древесный сок, струящийся по стволу. Я должен ощущать себя в его творении, будто в собственном мире. Должен поселиться у Якопо.

В то же время я не могу перестать быть собой. Я как толмач, который переводит текст чужестранца: он с точностью, на какую только способен, переписывает то, что понял, но сам выбирает слова. В общем, я должен стать Понтормо, оставшись при этом Бронзино. Я должен не просто ему подражать. Я должен стать им. И вместе с тем не могу перестать быть собой, хотя осознавать это следует только мне или, скажем, тому, кто так же хорошо знаком со мной и с моим искусством, как я знаком с Якопо и его творениями.

Что до технической стороны дела, к счастью, я могу рассчитывать на его краскотера, тот просвещает меня по части подготовки смесей и помогает сохранять тона такими, какими мастер задумал их при жизни, так что больше всего на свете я желал бы услышать ваше мнение. Я почти уверен, что ни герцог, ни Вазари, ни все флорентийцы, вместе взятые, не сумеют отличить, что создано мной, а что Якопо, и я этим не кичусь. Но именно вашему взору в качестве высшего испытания хотел бы я предъявить наше совместное творение — Якопо и мое.

Вы угадали, маэстро Микеланджело, в одном лице прославивший искусства и словесность, я, как и все здесь, мечтаю, чтобы вы вернулись на родину, но, со своей стороны, помимо желания, чтобы сияние вашего гения непременно распространилось на всех нас, питаю надежду, что вы окажете мне честь, навестив меня в Сан-Лоренцо. Не знаю, позволит ли Вазари к тому благословенному дню исправить совсем легкое изменение колорита головы Ноя, которую он не дает переписать, ибо ее изображение есть последний фрагмент стены, расписанный Якопо, но, в сущности, это не беда, ведь там разве что краски окислились чуть больше, чем следует, а тонкость письма и выразительность подачи столь же блестящи, как и все остальное.

57. Микеланджело Буонарроти — Джорджо Вазари

Рим, 16 февраля 1557

Мессер Джорджо, дорогой мой друг, бог свидетель, против своей воли и с величайшей неохотой взялся я десять лет назад по велению папы Павла III за строительство собора Святого Петра в Риме, но если бы работы продолжались так же, как и тогда, это сооружение было бы теперь на той стадии, когда я мог бы отправиться во Флоренцию, как сам того желаю. Однако нехватка средств все замедлила