Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

ему поступить на службу к Гвидантонио да Монтефельтро, дабы помочь тому в осаде Лукки, которую защищали войска Никколо Пиччинино. Шварц подчинился. Вот так он и оказался прошлой ночью в этой хибаре после того, как вся компания допоздна кутила.

Поручение не вселяло энтузиазма в швейцарского наемника: ему порядком недоставало недавних интриг, за которые так хорошо платили, – однако поскольку Альбицци не поскупился, да и сама миссия обещала быть недолгой, он завербовался в ряды флорентийцев, чтобы докладывать своему хозяину обо всем, что произойдет во время осады Лукки после того, как Франческо Сфорца с пятьюдесятью тысячами флоринов, полученных от Козимо де Медичи, покинет Валь-ди-Ньеволе.

К тому же Шварц подозревал, что неблагодарная работенка соглядатая свалилась ему на голову вовсе не случайно, а потому, что Альбицци узнал о его романе с Лаурой Риччи. По правде говоря, не вызывало сомнений, что тот отправил Райнхардта сюда гнить в наказание, – до тех пор, пока его хозяин не насладится сполна вендеттой. Лаура Риччи принадлежала Ринальдо дельи Альбицци и никому другому. Или, во всяком случае, так считал этот надутый индюк. То, что Шварц работал на него, вовсе не означало, что он боялся Альбицци или должен был всегда и везде играть по его правилам.

Конечно, Райнхардт мог бы отказаться, однако он не только находил удовольствие в гнусных поручениях Альбицци, а даже нуждался в них, потому как найти нового хозяина в такие времена не так-то просто. Владение шпагой не являлось редким даром, и хотя все знали, что швейцарец подходил к своему ремеслу с особой тщательностью, в наемниках, готовых предложить такого рода услуги, не было недостатка.

Посему Шварц убедил себя, что стоило потерпеть это небольшое унижение и довести возложенную на него миссию до конца. Через две недели он вернется в палаццо Альбицци с новостями с полей боев и будет дожидаться новых указаний.

Однако, как бы то ни было, лишать себя общества очаровательной Лауры Риччи он не намеревался. Эта женщина привязала его к себе крепко-накрепко. Следовало проявлять осторожность и не позволять ей слишком уж натягивать поводок, иначе – ясно как божий день – этот самый поводок мог бы его задушить.

После подобных раздумий Райнхардт поймал себя на мысли, что хочет выбраться из этого набитого потными, лежащими вповалку людьми свинарника и выпить свежей колодезной воды.

Открыл дверь – давно не смазанные петли скрипнули – и вышел, прикрыв ее за собой.

Сентябрьский воздух показался ему еще более жарким и влажным, чем внутри сеновала. Небо покрывалось золочеными кракелюрами и красноватыми фризами – предвестниками восхода. Шварц распахнул черную накидку. По телу снова пробежала дрожь; затем направился к колодцу. Оказавшись подле него, поднял деревянное ведро, которое стояло рядом, и бросил его внутрь.

Потом принялся крутить ручку ворота, наматывая на него толстую веревку; ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем ведро наконец поднялось. Он взял его в руки и увидел, как на поверхности воды отражается начинающее светлеть предрассветное небо. Опустил голову в ведро, а когда вынул – по горячему лицу стекали капли.

Теплая, точно напитанная болезнью и лихорадкой жидкость вызвала в нем такой силы отвращение, что он еле устоял на ногах. Казалось, вода вобрала в себя всю грязь и нечистоты этой ночи и, едва Шварц погрузил в нее лицо, выплеснула их на него. Ничего подобного он не ожидал.

Кое-как обтерся имевшимся у него куском сукна.

Потом зачерпнул походной ложкой воды и, преодолевая тошноту, выпил.

Ощутил, что, как бы то ни было, тело пробуждается, и попытался получить от этого удовольствие. Невероятно, как война с ее лишениями вынуждала ценить самые простые и обыденные вещи.

Он размышлял о том, где бы раздобыть еды – хорошо бы яиц – на завтрак, когда увидел, что к нему направляется какой-то человек. По виду тот походил на солдата. Только изорванная одежда висела на нем клочьями, и был он бледнее смерти.

По мере того как незнакомец приближался, Шварц смог разглядеть его глаза: небесно-голубые, водянистые и полные невыразимой муки. На поясе, точно черпак для адской похлебки, болталась шпага.

Одежда висела на нем мешком, а невидящий взгляд на изможденном, обтянутом кожей лице придавал ему схожесть со скелетом. Впечатление усиливала просторная накидка, капюшон которой солдат накинул на голову, так что видны были только неестественно блестящие зрачки.

Шварц хотел спросить, откуда тот пришел, однако от того, что предстало его взору, перехватило дыхание, и слова застряли в горле. Незнакомец повернулся к нему, открыв на обозрение бледную шею. И Райнхардт заметил то, что пожелал себе никогда более не увидеть в своей жизни.

На светлой коже незнакомца вздулся жуткого вида лилово-фиолетовый бубон размером с куриное яйцо. Он распух и пульсировал, – казалось, что в нем притаилась сама смерть.

Шварц, ноги которого стали вдруг ватными, отступил назад. Однако солдат не останавливался. Приблизился к швейцарцу и рухнул на колени, устремив на него исполненный демонической боли и страдания взгляд.

Потом, не проронив ни слова, распахнул накидку. Шварц увидел его грудь, покрытую огромными черными пузырями, которые казались чудовищными растениями, распустившимися на теле несчастного.

– М-мес-сер, – прошептал тот дрожащим голосом, силясь выговаривать звуки, идущие, казалось, из преисподней. – П-п-рошу в-вас, уб-бейт-те м-ме-н-ня, – взмолился он, указывая на шпагу Шварца.

Швейцарский наемник не знал, что делать. Однако просьба несчастного звучала дьявольски ясно.

Солдат заплакал.

Вынул из-под складок накидки руки: они превратились в покрытые язвами культи, сочащиеся темными сгустками крови. Потряс ими перед Шварцем, словно давая ему понять, что не может покончить с этой мукой без посторонней помощи.

Тогда швейцарец, движимый неведомым ему состраданием, достал из ножен начищенную до блеска шпагу и, подойдя к солдату поближе – ровно настолько, сколько требовалось, – нанес удар, которым рассек ему грудь от плеча до бедра.

Несчастный рухнул на землю и испустил дух.

Шварц отошел на несколько шагов. Ощутил, как рот наполняется слюной, взгляд затуманивается. Грудь разрывало от накатывающих рвотных позывов. Колени подогнулись, и его вывернуло наизнанку принятыми накануне вечером водой и пищей.

Едва оправившись, он поднялся и кинулся к стойлу, где стоял его конь. Хотел вскочить на него. Однако перед глазами все время возникал тот солдат, и ноги от сковавшего его ужаса плохо слушались. Наконец, путем неимоверных усилий, Шварцу все же удалось взобраться в седло. Он покинул стойло и, пустив галопом своего скакуна, направился в сторону Флоренции.

Увиденное у колодца и бившая его дрожь всколыхнули в нем воспоминания о тех далеких, проклятых днях, когда он словно превратился в другого человека,