Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

отдалили до такой степени, что он оказался совсем уж в подчиненной роли, и совершенно ясно, что за всем этим стоит Козимо Медичи. А потому я хочу сказать, и на сем закончить, вот что: за благородным желанием защитить пополанов и плебеев скрывается истинный Козимо Медичи, который, в отличие от отца его Джованни, человек отнюдь не скромный и воздержанный, а виртуознейше высокомерный, убежденный в том, что ему дозволено возвыситься над всеми нами; и поведение такое, по моему разумению, вовсе не идет на пользу Республике, потому как, друзья мои, превращает ее на деле в синьорию, синьорию Медичи.

Едва Палла Строцци закончил, как поднялся целый хор изумленных и ошеломленных голосов: члены Совета никак не ожидали от него, человека всегда умеренного и осторожного как в выражениях, так и в поступках, подобной критики. Его поначалу сдержанные, однако сделавшиеся к концу обличительными слова попали в душу и сердце каждому. И слова эти не объединяли, но вносили раздор. И хотя не все присутствующие были с ним согласны, изложенная так тонко критика возымела действие. И звучала еще более удивительно из уст того, кто никогда прежде не выказывал подобной нетерпимости, так что большая часть членов Высочайшей коллегии уверилась, что чаша терпения и впрямь переполнилась, коли уж Палла пришлось дойти до такой крайности.

Едва сдерживающий гнев Лоренцо, казалось, вот-вот взорвется: лицо его вспыхнуло, приблизившись по оттенку к его фарсетто цвета граната. Поднявшись со своего места, он с той же прямотой ответил Строцци, однако аргументы, словно потонув в море переполнявших младшего Медичи эмоций, звучали неубедительно.

– Я потрясен подобной гнусной клеветой, – заявил он решительно, – к тому же из уст человека, коего мы полагали другом. Не говоря о том, что это именно вы и Альбицци подстрекали Фортебраччо напасть на Лукку, из-за чего Флоренция и оказалась в таком тяжелом положении. А сейчас вы осмеливаетесь обвинять Медичи в высокомерии и неуемном стремлении к власти… Вы разве не понимаете, что противоречите самому себе?..

Однако Лоренцо уже никто не слушал. Его слова лишь накалили царящую в зале атмосферу взаимных обид и непонимания. Всем стало ясно, что с той минуты пути соперничающих партий разошлись и примирить их уже вряд ли получится. Сей факт, конечно, не являлся ни для кого новостью, однако сейчас оппозиция превратилась в открытое и ожесточенное противостояние более, чем это случалось когда-либо прежде.

Осознавший эту страшную правду Никколо да Уццано посмотрел на Лоренцо, который даже не утруждал себя более тем, чтобы скрывать гнев, и, положив ему на плечо руку, произнес:

– Друг мой, сегодня печальный день для Республики. Признаюсь со всей прямотой: я боюсь за ее будущее.

19. Кошмар

Контессина увидела высящуюся над ней громаду Санта-Мария дель Фьоре. На мгновение ей почудилось, что собор ожил: дрожит, даже дышит, словно первобытное существо; что по воле какого-то тайного колдовства он стал пульсирующим сердцем города.

И хотя зрелище, открывшееся ее взору, внушало страх, она подняла голову. В воздухе огненным вихрем, расчерчивая багряные арки, кружились алые хлопья снега.

Сердце Контессины билось так сильно, что она даже испугалось, что оно вот-вот выскочит из груди. Лоб покрылся испариной; она решила вытереть его и провела по нему рукой. Посмотрев на нее, обнаружила, что та перепачкана кровью.

От ужаса сжалось горло. Перехватило дыхание. Контессина чувствовала, как внутри нее растет всепоглощающий страх, что он, как не знающий жалости ребенок, кусает ее чрево своими маленькими острыми зубами. Она пролила реки голубых слез, однако ничто не помогало. Видение продолжало мучить ее, пока наконец на строящемся куполе – черном, с неровными, изрезанными, словно зубья мрачной короны, предвещающей апокалипсис, краями – не увидела она своего любимого Козимо.

Контессина не хотела верить своим глазам. Закричала в надежде, что он ее услышит, однако Козимо – любовь ее жизни, – казалось, забыл о ней и о том, что происходит вокруг.

В отчаянии она бросилась к мужу. Ее длинные, каштановые волосы развевались в воздухе, словно неистовые волны темного, бушующего моря.

Леденящий душу страх охватывал Контессину, завладевал каждой клеточкой ее тела, пытаясь парализовать ее. Однако слишком велика была ее любовь к Козимо, – потому, даже вопреки ужасу, она не останавливалась.

Но сколько усилий ни прикладывала, сколько ни старалась добраться до восьмиугольного основания баптистерия, у нее ничего не получалось. Козимо по-прежнему оставался далеко, слишком далеко от нее.

Она протягивала к нему руки в надежде коснуться его прекрасного лица, – его нежного и доброго лица с темными, умными, подернутыми черной пеленой и все же ослепительными, способными обворожить и пленить любого глазами.

Однако, несмотря на все старания, Контессине никак не удавалось сократить казавшееся бесконечным расстояние между ними. Из-за безумной гонки она задыхалась. Болели ноги и руки. Сколько времени длился этот изнурительный бег? Она потеряла счет времени – и все равно не становилась ближе к Козимо; эта неспособность, недостаточность усилий и воли доводили Контессину до исступления и напоминали о ее вине: она неспособна защитить мужа.

Она не годится для этой роли? Не заслуживает такого мужчину, как Козимо? Она боялась Флоренции и этого проклятого собора, что уносил жизни мужчин их любимого города, забирая их души раньше, чем отнимал у них жизнь.

Вопросы роились в голове Контессины: они множились в мозгу, словно следовали тайному замыслу взорвать его. Однако, каким бы ни было колдовство, жертвой которого она стала, в одном Контессина не сомневалась – в своей беспомощности.

Козимо посмотрел на нее издалека, однако ей опять показалось, что он не видит ее; словно безразличный к превратностям коварной судьбы или, скорее, раздавленный ее неумолимым ходом, смирившийся с предначертанной ему участью – стать крохотной песчинкой, презренной мишурой, маленькой жизнью, которая, лишившись воли и надежды, съежилась на этой невероятной громадине и позволяла ей поглотить себя.

Она увидела, как он падает.

Закричала.

Но Козимо продолжал лететь вниз.

Вниз, вниз, прямо на брусчатку.

Контессина закрыла глаза.

Когда она их вновь открыла, почувствовала, что лежит в луже пота. Ночная сорочка, словно вторая кожа, прилипла к телу. Длинные мокрые волосы разметались по подушке, которая, казалось, побывала на морском дне. Контессина поймала себя на том, что кричит: голос сел и звучал хрипло, а от сильной боли резало в горле.

Козимо, ее Козимо, пытался успокоить ее. Ласково гладил по голове, шептал нежные слова. Она прильнула к нему, как ребенок, ищущий сильные и любящие руки, которые его укачают. Как всегда в трудные минуты, Козимо, велев слугам оставаться за дверью, предпочел позаботиться о жене самому.

Контессина