Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

Козимо не укладывалось в голове, как человек может посвящать всего себя без остатка искусству: с таким исступлением служат Богу, отдаются религии, вере, любви. Что-то необъяснимое в этой фанатичной преданности пугало Козимо, в жизни которого подобной страсти не существовало.

Филиппо представлялся ему unicum[37], и, вероятно, именно неподчинение истинных творцов земным законам – дарованный им талант выходил за рамки постижимого и преходящего, словно тяжелый недуг, подхватив который уже нельзя излечиться, – делало настоящих художников таковыми. Филиппо не желал замечать смертельной опасности, которой он подвергался из-за чумы, – он словно сроднился с куполом, проводя наверху дни и месяцы напролет, спускаясь, как в эти дни, только лишь чтобы проверить свои расчеты. Потому что хотя вроде бы чудо-купол рос на глазах и строительство близилось к завершению, но требовала неотложного решения сложнейшая задача – закрытие купола.

Как это сделать так, чтобы гигантская конструкция не обрушилась?

Козимо не имел ни малейшего представления, как зодчий справится с этим; куда больше его сейчас беспокоило, что ему предстояло сообщить Филиппо о том, что задуманный проект нового палаццо Медичи на Виа Ларга не может быть реализован. Разговоры и досужие домыслы, которые буйным цветом расцвели вокруг его возможного возведения, подпитывали и без того накаленную и враждебную обстановку, вредившую семье. Альбицци и Строцци уже давно – и весьма успешно – распространяли слух, что новая резиденция Медичи, задуманная Брунеллески, великолепием и размахом не уступит, а глядишь, и превзойдет дворец, более полагающийся королю; и что иначе как вызовом и оскорбительным пренебрежением к неписаным правилам приличий и чувству меры, которые должны соблюдаться даже самыми знатными флорентийскими семьями, назвать такое нельзя.

Козимо знал, что подобные доводы покажутся Филиппо чистым безумием, однако легче ему от этого не становилось.

Размышляя обо всем этом и пытаясь найти нужные слова, он заметил зодчего: тот сидел на корточках на полу и при свете свечных огарков чертил в каком-то хаотичном, только ему ведомом порядке косые линии, назначение которых казалось непостижимым разуму простого смертного. Козимо положил ему на плечо руку, однако Филиппо, полностью поглощенный чертежом, словно ничего не замечал. Потом обернулся. От его взгляда – проницательного, но замутненного, будто даже хмельного, – по телу Козимо пробежал холодок.

Брунеллески – изможденный до крайности – производил удручающее впечатление. Запавшие, иссушенные глаза; исхудавшее лицо; обтянутые кожей выступающие скулы. Он, похоже, еще потерял в весе. Козимо задавался вопросом, а ел ли вообще Филиппо.

– Притрагивались ли вы сегодня к пище? – спросил его напрямик.

– Я не располагал для этого временем, – невнятно пробормотал архитектор. Голос, по-видимому от долгого молчания, хриплый.

– Могу ли я пригласить вас отобедать?

– Я занят.

– Хорошо. Будь по-вашему.

– Что вам угодно?

– Хотел узнать, все ли идет наилучшим образом.

– И вы пришли ко мне за этим? Ступайте отсюда, не насмехайтесь надо мной, я бы этого не вынес. Во всяком случае, от вас.

Козимо в очередной раз не знал, что сказать. Так случалось, когда он говорил с Филиппо Брунеллески: именно из-за фальшиво звучащих и потому усугубляющих истинное положение дел недомолвок и полуправды все неуклюжие попытки Брунеллески скрыть свою неспособность дать ответы всегда терпели фиаско. Надо бы положить этому конец.

– Палаццо, – решительно произнес он.

– Какое?

– То, что вы должны были выстроить для меня.

– А, это.

– Разумеется, я уплачу вам за проект.

Филиппо кивнул.

На мгновение задумался.

– Почему? – спросил.

– Флорентийская знать полагает его сверх меры роскошным.

– Это не так.

– Вы правы. Однако, к сожалению, их суждение способно повлиять на мнение многих.

– Включая вас?

– Я обязан защищать семью.

– Значит, вы уступаете?

– Речь не идет об уступках…

– Напротив, – прервал его Филиппо, – речь идет именно об этом.

– На мне лежит ответственность.

– Ложь, дабы оправдать компромисс.

– Вы действительно так считаете?

– Именно так.

– И что же мне делать? – В голосе Козимо звучали нотки отчаяния.

– То, что и намеревались.

– Однако, ежели я так поступлю…

– Тогда отменяем все, никаких проблем. Только позвольте вас спросить: зачем вы пришли, коли уже все решили?

– Я еще не решил.

– Вы снова лжете.

Козимо выдохнул. Филиппо опять поймал его на слове.

– Ладно, ваша правда, – признал он.

– Никаких проблем.

– Касательно чего?

– Как чего – палаццо. И кстати: я не желаю, чтоб вы платили мне за проект.

– Но это несправедливо.

– Я предпочитаю так.

– Я все равно вам заплачу.

– Не вздумайте делать этого, – твердо сказал Филиппо, а в его глазах блеснул дикий огонек.

Козимо вскинул руки:

– Хорошо, хорошо… Коли таково ваше желание.

– Мессер Медичи, вы не должны чувствовать себя обязанным мне. Заказчик – вы. И решать вам. Однако и у меня есть полное право отказаться от платы. Я чужой хлеб даром есть не собираюсь.

– Я и в мыслях ничего подобного не имел.

– Прекрасно, тогда уважайте мое решение.

– Да будет так!

– Что-то еще?

– Нет.

– Тогда, с вашего позволения, я бы вернулся к работе.

Козимо понял, что сказать больше нечего. Брунеллески предлагал своему меценату самым элегантным из известных ему способов убраться.

– Хорошо, – только и оставалось сказать Козимо, – хорошего дня.

– И вам того же.

Филиппо повернулся к нему спиной. И, словно не случилось этого разговора, склонился над своим чертежом. Потому как беседа эта являла собой всего лишь ничтожную песчинку в бескрайнем океане его беззаветного служения искусству, и места ей отводилось не более, чем какой-нибудь запятой, апострофу, шепотку.

Настроение Козимо совершенно расстроилось. Однако, если разобраться, на что он мог рассчитывать? В конечном счете он сам отказал в работе Филиппо. Ощущение, что он предал зодчего, поставил предубеждения и выдуманные кем-то правила выше их дружбы, причиняло боль.

«Ответственность» – так сказал он Брунеллески. А если тот прав? Если все эти натужные рассуждения о чувстве долга и уважении к порядкам всего лишь проявление слабости? Пойти на поводу у партии разжигателей войны и воров? Ему следовало бы сопротивляться? Опять?

Козимо тряхнул головой.

Он хотел думать, что сделал наилучший выбор, однако в глубине души что-то ему подсказывало, что это не так.

Мастерскую Филиппо Брунеллески Козимо покинул в отвратительном расположении духа.

Сентябрь 1433

23. Обвинение

Козимо знал, что они вот-вот прибудут.

В тот день, когда на Совете всплыло имя Бернардо Гваданьи и того избрали новым гонфалоньером справедливости[38], он понял, что судьба его предрешена. Бернардо являлся человеком Ринальдо дельи Альбицци, и тот сделал все, чтобы привязать его к себе еще крепче. Ходили слухи, что даже уплатил за него в качестве благодарности за преданность налог в тысячу флоринов.

Это было лишь