Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

однако не успел закончить фразу – раздался голос, обладателя которого нельзя было спутать ни с кем, – Ринальдо дельи Альбицци. В карминного цвета фарсетто и такого же оттенка накидке, брызжа желчью обид и зависти, он накинулся на Козимо, осыпая его упреками:

– Зачем ты явился сюда? – Темные с красными прожилками глаза гневно сверкали и, казалось, вот-вот вспыхнут. А черная короткая бородка казалась росчерком дьявольского пера на его лице.

Лоренцо, ослушавшийся брата, вернулся и принялся поглаживать рукой рукоятку кинжала, который с того дня, как швейцарский наемник чуть было не отправил его к праотцам, всегда носил при себе.

Козимо глянул на брата.

– Ты не слышал, что я тебе сказал? – Голос его дрожал от гнева. – Позаботься о нашей матери, Джиневре и Контессине!

Потом обратился к Ринальдо:

– Я пришел отдать дань уважения великому человеку; зачем еще, по-твоему, я мог прийти?

Ринальдо сплюнул.

– Это ты! – Он указывал на Козимо, как на прокаженного. – Ты принес в этот город разруху! И даже чуму! Ты мнишь себя лучше других, а на самом деле ты – никто, высокомерный безумец, выскочка, сын жалкого торговца шерстью из Муджелло! Проваливай туда, откуда пришел!

Однако Козимо на сей раз не собирался молча сносить оскорбления. Он устал от бесконечных провокаций недругов и от их невыносимой, исполненной спеси манеры вести себя так, словно они являлись хранителями истины, которая принадлежала только им.

– Знай, Альбицци, я не боюсь тебя! И никогда не боялся. Понимаю, это сводит тебя с ума, однако меня сей прискорбный факт не касается. Я продолжу жить так, как жил всегда, ибо стыдиться мне нечего. И смею утверждать, что поведение мое всегда отмечалось бескорыстием и соблюдением приличий.

В это мгновение из церкви вышел Шварц, огромный швейцарский наемник с длинными сальными рыжими волосами и густыми усами. Даже в такой день поверх его темного фарсетто была надета куртка с металлическими пластинами. Он приблизился к Ринальдо.

– Этот человек досаждает вам, ваше превосходительство?

Альбицци кивнул.

Швейцарец уже собирался обнажить пристегнутую к поясу шпагу, однако вмешалась Пиккарда: презрев опасность и нависшую угрозу, она встала между сыном и Шварцем. Глаза ее гневно пылали, а красивое, гордое лицо выражало безграничное презрение – казалось, ее нисколько не заботили не только жизни других, но и, прежде всего, собственная.

– Эй вы, проклятые словоблуды! Вам самим-то не опостылели ваши угрозы и клевета! – Голос Пиккарды гремел на церковном дворе. – Коль скоро вы желаете достать из ножен ваши клинки, то тогда вам придется сделать это сейчас и расправиться сначала со мной, потому как вы – всего лишь трусливые псы!

– Матушка!.. – вскричал Козимо, однако Пиккарда, казалось, не слышала его.

Альбицци, изумленный, застигнутый врасплох, не смог сдержать довольной ухмылки.

– А вот этого я никак не ожидал, – воскликнул он со смехом. – Да, господа, вот кому отваги не занимать! Вы двое… – обратился он к Козимо и Лоренцо, – ваши похороны пока откладываются. Благодарите эту женщину, потому как в ней больше смелости, нежели у вас обоих, вместе взятых.

– Поосторожнее со словами, Альбицци! – Лоренцо дрожал от переполнявшего его гнева.

– Ступайте, ступайте же отсюда! – властно произнес Ринальдо. – Ваш конец всего лишь отсрочен.

Не произнеся более ни слова, Альбицци воротился в церковь.

А Козимо с семьей, провожаемые пристальным ледяным взглядом Шварца, который, точно гончая, выслеживающая жертву, смотрел им в спины, направились к ожидающей их на площади карете.

В это время к державшему руку на наполовину вынутой из ножен шпаге наемнику подошла Лаура Риччи.

Она, как всегда, была ослепительно хороша, а роскошь наряда, подчеркивающая ее красоту, выходила за рамки дозволенного.

Плечи укрывал меховой палантин из белой лисы. Длинное ярко-алое платье с головокружительно глубоким вырезом являло взору пышную грудь. А зеленые глаза драгоценными каменьями сверкали в холодном весеннем свете.

– Кончится тем, что ты отправишь на тот свет обоих, – произнесла она с чувственной хрипотцой в голосе.

– Хочешь верь, хочешь нет – сейчас ты видишь перед собой спины двух покойников.

Апрель 1433

21. Последние слова

Длинные волосы теплого каштанового цвета тронула, подобно серебряным нитям горных ручейков, седина; горделивая красота, еще оживлявшая ее лицо, отчасти померкла за этот последний год. И все же Пиккарда никогда не была так прекрасна, как в этот близкий к смерти час.

Она сидела в библиотеке в своем любимом кресле. В том, что стояло у камина. Много лет отличавшаяся строгостью и умевшая находить радость в простых вещах Пиккарда наслаждалась приятным благодатным теплом, уютно устроившись с чашкой заботливо приготовленной прислугой настойки или хорошей книгой в руках.

Она прожила насыщенную и достойную жизнь, и сейчас, когда время, отпущенное ей для земной жизни, подходило к концу, не испытывала ни грусти, ни сожалений, потому как получила много больше, чем могла бы пожелать: взять хотя бы мужа – Джованни боготворил ее и до последнего своего вздоха хранил пришедшие со временем на смену былой страсти любовь и уважение, которые в своей нежности и зрелости осознанного чувства давали ей не меньше радости. Потому, в благодарности и счастье, она была готова к последнему шагу. И, чувствуя, что час ее пробил, Пиккарда призвала к себе любимых сыновей, невесток, внуков, дабы глаза ее закрылись в кругу близких и дорогих людей.

Обвела взором такой милый ее сердцу зал; пристально, словно прощаясь, посмотрела в глаза каждому.

Все они: Козимо, Лоренцо, Контессина и Джиневра, Пьеро, Джованни, Франческо и Пьерфранческо – глядели на нее с бесконечной любовью и благодарностью; и Пиккарда в последний раз обратилась к ним:

– Дети мои, ибо различий я не делаю и всех вас считаю таковыми: кто – кровь от крови моей, а кто выбрал эту кровь со смелостью и решимостью, еще более достойными восхищения, нежели если бы она текла в ваших жилах, – чувствую я, что время, отпущенное мне Господом, на исходе. Слов, что хочу сказать вам, немного, однако, надеюсь, те, что имеются, упадут в сердца ваши золотыми зернами. Так вот просьба моя к вам и последнее желание – держитесь всегда вместе, и тем самым осчастливите меня на небесах, куда я скоро отправлюсь, дабы встретиться с вашим отцом. Знайте, что в жизни нет ничего важнее семьи: она – колыбель самых нежных привязанностей и неисчерпаемый источник радости и удовлетворения, и мною, Господь тому свидетель, именно благодаря вам получено их было немало.

Джованни, который, услышав эти слова, не сумел сдержаться, всхлипнул. По его маленькому лицу потекли соленые блестящие слезы. Он достал из кармана платок и