Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

вопросом времени, или даже ближайших часов. Козимо известил жену. Контессина поначалу испугалась, однако, оправившись, пришла в ярость. Говорила, что, пока жива, им не удастся заточить его в тюрьму, однако Козимо лишь качал головой. Именно потому, что они оба знали, что это неизбежно случится, им следовало приготовиться к худшему и попытаться найти выход… При условии, что он существует.

Козимо не смирился – просто принял предначертанный свыше замысел. А чтобы разгадать его и бороться, следовало употребить иные средства, нежели грубая сила или ослепляющий разум гнев. Это чувство лишь затуманило бы рассудок и в конечном счете привело бы к выбору самой неразумной из возможных стратегией, чем не преминули бы воспользоваться его враги. Нет, предаваться гневу означало подписать своими руками смертный приговор, который так жаждал привести в исполнение Ринальдо дельи Альбицци.

Козимо наблюдал за восходом солнца. Оно поднималось над горизонтом, окрашивая серо-голубое небо в золотисто-розовые тона. Этим утром он решил надеть подбитый шелком элегантный лиловый фарсетто: особенный цвет для особенного дня. Застегнул его на все пуговицы. Серебряные нити роскошной камчатной ткани отливали в первых лучах солнца; в пандан к нему старший Медичи надел такого же цвета короткие пышные браке. На свежевыбритое лицо спадали черные непослушные кудри. Головного убора на нем не было – там, куда ему предстояло отправиться, он вряд ли понадобится.

Козимо попросил Лоренцо побыть с Контессиной, Джованни и Пьеро, а сам расположился в зале, где принимали гостей. Поднял голову, скользнул взглядом по величественному кессонному потолку с деревянными инкрустациями: глубокие ниши располагались в три ряда по шесть в каждом и были украшены листьями аканта. Зал сиял в свете свечей, зажженных на массивных люстрах из кованого железа.

Утомленный долгим ожиданием Козимо нетерпеливо фыркнул.

Сколько еще времени нужно Альбицци, чтобы добраться?

Через распахнутые окна услышал шаги солдат на улице.

Они звучали как колокольный звон – настойчивый, неумолимый, не ведающий сомнений. Что ж, коли таким способом они хотят внушить ему страх, – он лишит их удовольствия.

Козимо вышел из зала и спустился по широкой мраморной лестнице. Направился ко входу.

В эту минуту появилась Контессина: на ее бледном, искаженном страданием лице блестели дорожки слез. Рукава небрежно надетого платья спущены, ворот сбился, почти оголив грудь. Она не переставая всхлипывала.

– К-козимо, – произнесла прерывающимся голосом, – что они хотят с тобой сделать?

Он кинулся к жене, пытаясь ее успокоить:

– Любовь моя, прошу тебя, ты должна быть сильной. Нам предстоят тяжелые дни, однако мы все преодолеем, и нас ждет чудесное будущее. Позаботься о Пьеро и Джованни.

Контессина бросилась ему на шею, прильнула к груди и горько заплакала. Плакала оттого, что чувствовала себя без него потерянной, а еще оттого, что боялась никогда более его не увидеть.

– Козимо, я не перенесу потери. Знай: если с тобой что-нибудь случится, я умру. Я не в силах даже помыслить, что можно жить без тебя.

Он улыбнулся, ласково провел рукой по ее волосам. И, вложив в слова всю нежность, на какую был способен в это сентябрьское утро, обратился к ней:

– Любовь моя, не бойся. Не пройдет и недели, как я вернусь домой. Мы вновь будем вместе, и все войдет в привычное русло. Нас ничто не разлучит.

– Ты мне обещаешь?

– Обещаю.

В это время прислуга сообщила о визите, которого он так дожидался.

Вошли стражники. Сопровождал их Ринальдо дельи Альбицци.

Увидев Козимо, вперился в него взглядом. Жестокая, торжествующая улыбка морщинилась в уголках губ, придавая лицу звериное выражение.

– Мессер Козимо де Медичи, – загремел голос капитана стражи, – по приказу гонфалоньера справедливости, вы арестованы по обвинению в попытке захвата власти в Республике и установления тирании. Преступления, в коих вы обвиняетесь, вам – в палаццо делла Синьория, куда вас сопроводят, – подробнейше изложит гонфалоньер справедливости, мессер Бернардо Гваданьи.

– Однако, – злобно добавил Альбицци, в тоне которого звучала нескрываемая ненависть, – в виде особого исключения можем сообщить тебе, что город не намерен более выносить твоей непомерной заносчивости и твоего показного сострадания. Нам известно о новом палаццо, кое ты намереваешься выстроить, и не имеет значения, что ты поручишь сие не Филиппо Брунеллески, а Микелоццо, или, может, Донателло, или еще кому – благо список работающих на тебя творцов велик. Знаем и о твоих сговорах, принесших огромный ущерб Флоренции, а потому настал час расплаты за твои гнусные деяния.

Должно быть, Альбицци долго ждал этой минуты. Он с таким пылом произносил свою речь, что аж брызгал, точно бешеный пес, слюной.

Козимо молчал. Взглянул на Контессину, и глаза его по-особенному сверкнули – он просил ее быть как никогда сильной. Не хотел давать повода для злорадства этому ничтожеству Альбицци.

Жена, поняв эту безмолвную просьбу, взяла себя в руки. Приблизилась к нему и, ободренная недавними словами мужа, запечатлела на его устах поцелуй.

– Делайте то, что должно, – спокойно произнесла она.

Не веря своим ушам, готовый взорваться от ярости Ринальдо дельи Альбицци сделал знак капитану стражников.

Тот надел колодки на руки Козимо.

И старшего Медичи вывели из дому.

Идти по городу, по знакомым улицам в сопровождении конвоя, как преступник, казалось противоестественным. Козимо сохранял присутствие духа, однако явственно ощущал зловещую атмосферу, царящую во Флоренции. Часть жителей перед лицом такой вопиющей несправедливости недоумевала, другая, напротив, кидалась на него, выплескивая весь свой затаенный страх.

На Пьяцца-делла-Синьория, где они вскоре очутились, было очень многолюдно. Торговля едой и вином у бродячих торговцев шла в этот час бойко. Сентябрьское утро выдалось по-летнему знойным. Палящее солнце в небе походило на металлический, раскаленный докрасна диск. Воздух казался напитанным влагой. От духоты у Козимо перехватывало дыхание; яркий свет слепил глаза. Переполненная людьми площадь гудела, дрожала, словно живое сверхсущество, чудовище, Левиафан, готовый поглотить собственных детей. Прямо перед Козимо возвышалось палаццо делла Синьория, над которым на бескрайнем лазурном небе выделялась Торре-ди-Арнольфо-ди-Камбио.

В центре площади соорудили деревянный помост.

На нем восседал Бернардо Гваданьи, дожидавшийся, как и собравшаяся вокруг толпа, когда приведут обвиняемого.

Людское море бурлило: немало было тех, кто, изливая свою ярость и злобу, выкрикивал оскорбления. Воздух, казалось, раскалился от выплескивающихся через край страстей: ненависти, зависти, жажды наживы и власти. А ведь и он участник этого безумного представления, подумал Козимо. Оглядел внимательно присутствующих, однако не увидел в их глазах той непоколебимой решимости, которая требовалась, чтобы воткнуть стальной клинок в сердце врага. А впрочем, по меньшей мере в ближайшем будущем он может не опасаться за свою жизнь. Если бы нобили решили с ним расправиться, они бы не стали утруждаться и посылать