Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

Пиккарда с нежностью посмотрела на внука.

– Не стыдись, Джованни, не утирай слез. Нет ничего предосудительного в выражении чувств, и ценю я сие не меньше, а то и больше тишины. Считается, что слезы – признак слабости, однако я полагаю, что следует опасаться мужчины, который боится растрогаться, ибо самая прекрасная часть жизни ему неведома, коли не умеет он сказать о своих чувствах. И мужчина такой, обожаемый мой внук, всего лишь жалкий трус.

Джованни, приободренный словами бабушки, успокоился.

Пиккарда благожелательно кивнула.

– Семья – самое дорогое для нас, и ее прочность подвергается испытаниям ежедневно. Каждый день проводим мы вместе под этой крышей и каждый день сталкиваемся с взаимными страхами, тревогами, сомнениями, однако также и прежде всего с достижениями, успехами, радостями и прощением. И нет ничего более прекрасного, нежели жить вместе с тем, кто рожден от тебя или приходит к тебе не по принуждению или давлению, а по своей воле, дабы пройти с тобой рядом по жизненному пути – прекрасному и яркому, но где поджидают нас порою опасности и коварные соблазны. Старайтесь любить друг друга. Ты, Козимо, помни, что твоя обязанность – употребив ум, мудрость и дальновидность, быть семье защитой. Всегда смотри вперед и заботься о том, чтоб доброе имя Медичи в этом городе оставалось таким, каким ваш отец передал его тебе и брату, множь, сколь в силах твоих, авторитет его и влияние, ибо ежели оно по справедливости приложено – а значит, с мерой и рассудительностью, – то несет обществу благо. Ты, Лоренцо, легкий на подъем и скорый на решения, следи с должной прилежностью и усердием за делами банка: доходы увеличивай, филиалы наши, где можешь, открывай да заботься о том, чтоб семья жила без нужды, в благочестии и достатке. Любите и почитайте ваших красавиц-жен, делайте сие со всей страстью и нежностью, что есть в ваших сердцах, а вы, Контессина и Джиневра, умейте прощать и принимать слабости ваших мужей, будьте им надежной опорой, однако не забывайте требовать уважения и верности и, как самые близкие люди, никогда не бойтесь высказывать собственное мнение, ибо оно ценно и способно привести к неожиданным результатам.

Пиккарда замолчала. Нагнулась к стоявшему перед ней маленькому столику и протянула руку за чашкой с розовой настойкой. Ей потребовалась целая вечность, чтобы взять ее, однако никто не осмелился ей помочь, потому как все знали: если бы она в том нуждалась, то попросила бы.

Пиккарда поднесла чашку ко рту, сделала несколько глотков. В ее бездонных глазах блеснул огонек, и Козимо, наблюдавший за матерью, улыбнулся: в этой своей искренней, вызванной такой малостью радости она чем-то походила на довольного ребенка. С годами Пиккарда начала обращать внимание прежде всего на приятные мелочи и те простые и милые сюрпризы, коими жизнь в своем неумолимом беге пока еще могла одарить ее.

Напившись вдосталь, отняла губы от чашки, однако не торопилась поставить ее на столик. От настойки поднимался голубоватый пар, и Пиккарда закрыла глаза, словно желая подольше сохранить внутри себя тонкий аромат, которым уже пропитался воздух комнаты.

– И наконец вы, – продолжила она, – мои ненаглядные внуки. Слушайтесь и почитайте ваших родителей, не забывайте выказывать вашу благодарность и ваши чувства к ним, потому как даже от самого малого, пустякового жеста отцовское и материнское сердце переполняются любовью, – и было бы невыносимо жестоко отказывать им в безграничном утешении, кое может им дать всего одно ваше доброе слово. Научитесь познавать себя, используйте сполна и во благо все то, что семьей вашей по всем дням дается вам. Живите в чести и благополучии благодаря ежедневному труду ваших родителей, однако будьте того достойны, воздайте старанием, рвением, прилежанием за все, что имеете, так чтобы и вы вскорости могли стать незаменимыми для семьи. Теперь я сказала все и, полагаю, могу отдохнуть. Благодарю вас за внимательность, с коей выслушали меня.

С этими словами Пиккарда закрыла глаза.

Внукам позволили выйти, а Козимо, Лоренцо, Контессина и Джиневра остались подле нее. Сон Пиккарды был глубоким и безмятежным. Лицо стало таким умиротворенным и покойным в тишине, царившей в комнате, что, казалось, никакие слова не смогли бы сделать ее счастливее.

Время спустя отправились в свои опочивальни Контессина и Джиневра.

Шли часы.

Козимо и Лоренцо неотлучно находились с матерью. Сидя по обе стороны от нее, они бережно держали ее слабеющие руки в своих крепких ладонях.

Чувствовали, как постепенно тело ее делается холодным, словно мрамор. Потом лицо ее побелело и дыхание остановилось.

Пиккарда отошла в мир иной.

Козимо послал за священником, которому надлежало совершить последний обряд.

Дожидаясь его прихода, братья молча смотрели друг на друга, и каждому на мгновение показалось, что из глаз другого на него глядит мать.

22. Филиппо Брунеллески

После похорон Пиккарды – пышных, но без излишней роскоши – прошло уже несколько дней. Теперь мать Козимо покоилась рядом с Джованни в сакристии базилики Сан-Лоренцо. Они снова были вместе. Козимо подумал, что с двумя людьми, так любившими друг друга при жизни, не могло случиться ничего прекраснее. Пожелал себе, чтобы и к нему судьба оказалась так же благосклонна. Ему не хватало матери бесконечно: при одной мысли о ней сердце, словно острый нож, пронзала боль. Подумал, что со временем, чей неумолимый и безжалостный ход ему неподвластен, она притупится. И потому поклялся себе, что будет бережно хранить воспоминания о Пиккарде: привяжет их к себе золотыми нитями, которые невидимыми дорожками побегут к небесам.

Вздохнул.

Огляделся: он находился в мастерской Филиппо Брунеллески.

И хотя Козимо довелось повидать немало всяких удивительных мест, он не мог припомнить ничего подобного тому, что предстало его глазам. Дух захватывало не столько от архитектуры здания, сколько от невероятного числа сваленных в беспорядке диковинных моделей, устройств, механизмов, самим своим присутствием свидетельствующих, что чудеса все-таки случаются, и оттого лишающих дара речи любого.

Взгляд старшего Медичи блуждал меж великолепных бронзовых плит, капителей из светлого мрамора, каменных бюстов, скульптур римских богов, открытых книг, листы которых были испещрены выполненными углем набросками и образовывали что-то вроде пергаментного ковра на мраморном полу. Потом его взор скользнул по осколкам цветного стекла, удивительным фигуркам из резного дерева, частям станин, подготовительным рисункам будущих фресок или – кто знает – чего-то еще, резцам, охапкам кисточек, цветным, покрытым пылью глиняным сосудам и модели купола Санта-Мария дель Фьоре в миниатюре. Филиппо отдавался этому своему творению целиком, словно оно являлось единственным смыслом его жизни, а впрочем, наверное, так оно и было. У