Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

за ним городскую стражу. И уж точно не стали бы этого делать днем, на виду у всех. Да и тем, кто неистовствовал и осыпал его обвинениями, давали яростный отпор его сторонники – не менее разгоряченные и готовые сражаться. Во всяком случае, на словах. И в то же время, наблюдая за перепалкой, с трудом сдерживаемой стражниками и усилиями гонфалоньера, который с распростертыми руками, словно взывая к людским душам, восседал на своем помосте, Козимо ощутил всю слабость агонизирующей системы власти, приведшей Республику на край пропасти.

Решительно шагнул вперед, пытаясь стряхнуть с себя лавину противоречивых чувств, которые, будто дикий зверь, мечущийся в ловушке, казалось, вот-вот разорвут ему сердце.

Кто-то плюнул в него.

По одежде потекла желтоватая слизь.

Увидел женщин в слезах и мужчин, клявшихся убить его. Увидел ясные лица детей с умными глазами, девиц легкого поведения с размазанными белилами на лице. Он шел, не останавливаясь, через кишащее телами, изнывающее под палящим солнцем людское море. А площадь тревожно гудела, словно готовая взорваться пороховая бочка.

Наконец он оказался у помоста, и два стражника подвели его к Бернардо Гваданьи.

Гонфалоньер даже не удостоил его взглядом, точно опасался подхватить заразу. Козимо, видя, с каким высокомерием развращенные властью и подкупом люди с ним обращались, с трудом сдерживал переполнявший его гнев.

Заставил себя успокоиться, потому как выйти из себя в эту минуту стало бы непростительной, даже фатальной ошибкой.

– Этот человек, – указывая на Козимо, начал Бернардо, – кознями своими и с помощью верных ему приспешников подстрекал народ против нобилитета Республики. И делал сие с полным осознанием и вредоносным умыслом, а также и с возмутительным лицемерием, потому как сам же в первых рядах заказал мессеру Филиппо Брунеллески выстроить своей семье новое палаццо, которое высотой превзошло бы любой другой дом во Флоренции. А почуяв вину, освободил Брунеллески от поручения и обратился к Микелоццо. Однако же не то предосудительно, кого он выбрал архитектором, а то, что упорствует он в стремлении возвыситься и почитать себя лучше других.

Для собравшихся на площади плебеев, пополанов и нобилей слова гонфалоньера звучали как обвинение.

– И потому, – продолжил он, – я, Бернардо Гваданьи, гонфалоньер справедливости Республики, пожелал призвать народ на Совет, дабы принять решение: виновен или нет Козимо де Медичи. А пока оный вердикт не будет вынесен, постановляю, дабы присутствующего здесь обвиняемого препроводили в палаццо делла Синьория и заточили в Альбергетто[39], что в Торре-ди-Арнольфо, где ему предстоит дожидаться определения, кое означат ему городские институции. Так я решил, соблюдая интересы Флорентийской республики.

Услышав это, толпа заревела. Посыпались проклятия и ругательства, ликующие крики и аплодисменты. Многие пришли в отчаяние, узнав, какая участь ожидает Козимо, однако же и недостатка в тех, кто злорадствовал и называл его изменником, тоже не было.

А в то время как людские страсти извергались, словно потоки раскаленной лавы, Бернардо с довольным лицом глянул на него. Он, Альбицци, Содерини и Строцци уже давно предвкушали этот момент.

– Сопроводите его в Альбергетто и держите там до тех пор, пока мы не вынесем окончательный вердикт, – обратился он к страже.

Те кивнули и, схватив Козимо за закованные в колодки руки, повели его между двумя волнующимися лагерями, на которые разделилась толпа, в палаццо делла Синьория.

24. Контессина

– Неужели у тебя совсем не осталось теплых чувств к твоему бедному брату?

Голос Контессины дрожал от гнева. Глаза горели необыкновенным, воинственным блеском, и от этого лицо ее в ту минуту сделалось еще прекраснее. Длинные непослушные пряди растрепанных волос изгибались, будто наконечники темных алебард. Из-за учащенного дыхания платье собиралось в складки, грудь вздымалась, – казалось, сердце, которому было в ней тесно, вот-вот выпрыгнет. Сверкая бездонными темными глазами, она испытующе и как-то свысока – чего прежде не случалось – глядела на Лоренцо.

Контессина походила на разъяренную фурию. Такой Лоренцо ее никогда не видел; однако очень быстро осознал, что, конечно же, смерть Пиккарды и заключение в тюрьму Козимо не могли не отразиться на его невестке.

– Отвечай же! – не отступала Контессина.

– Я пойду войной на Республику, – с жаром произнес Лоренцо, – призову друзей и всех тех, кто до сего дня поддерживал нас, и погружу Флоренцию в ад, а ежели понадобится, утоплю ее в крови…

Однако она оборвала его.

– Ну конечно: соберешь людей, обратишься к тем, кто нам предан, и начнешь войну с Альбицци. А дальше? Что, по-твоему, произойдет? Возможно ли, что ты этого не понимаешь?

– Начнется война, моя дорогая невестка.

– А что еще может случиться, по-твоему? И ты полагаешь, что так освободишь брата из тюрьмы?! Подумай как следует, Лоренцо! Ринальдо и его люди только того и ждут.

– Какое мне до этого дело! Если только и ждут – тем хуже для них! Лучше будут сражаться. Честно, по крайней мере. Может, хотя бы раз посмотрят в лицо противнику, а не воткнут ему нож в спину.

Контессина покачала головой. Как Лоренцо не понимает, что таким путем ничего не добиться? Должен же существовать другой выход, и она найдет его любой ценой. Сделает это для Козимо и его сыновей. Сделает во имя их любви.

– Хорошо, – произнесла она, – поступим так: ты попробуешь прибегнуть к силе. А я попытаюсь применить иную стратегию и воспользоваться более тонким оружием.

Лоренцо не верил своим ушам. Что еще за бредовые мысли у его невестки?

– Что ты имеешь в виду? – недоуменно спросил он. – Полагаешь, эти люди способны внять каким-либо доводам? Ты видела Ринальдо дельи Альбицци? На похоронах Никколо да Уццано он поклялся, что сведет с нами счеты. И ежели ты не совсем потеряла рассудок, самое разумное, что можешь сейчас сделать, – это укрыться за городом и дожидаться развития событий…

Пощечина была настолько сильной и неожиданной, что голова Лоренцо откинулась назад. Губам стало горячо. На щеках от стыда, что повысил голос на жену брата, полыхал румянец. Как он сожалел, что произнес эти слова. Однако было слишком поздно.

– Не смей говорить мне, чтоб я укрылась за городом. Думаешь, я оставлю мужа гнить в Альбергетто, не сделав все, что в моих силах, чтобы помочь ему? Я люблю его более всего на свете, хотя бы это ты должен был понять за столько лет, что меня знаешь! И я не собираюсь прятаться вдали от Флоренции и дожидаться, что Козимо повесят. И наши сыновья, Пьеро и Джованни, тоже не совершат такой низости, в чем в чем, а в этом можешь быть уверен!

Потом, смягчившись, продолжила:

– Сделаем так: ты попытаешься