Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

Взгляд Козимо блуждал в темноте. Казалось, он перечитывал сделанные им самим в томительном ожидании своей участи заметки, пытаясь выхватить из мрака проблески забрезжившей во тьме надежды, – словно невидимые постороннему глазу буквы и строки, начертанные им на воображаемом свитке, складывались в спасительный план.

– В эти дни, слыша крики жителей на площади, я много думал. Знаю, что Бернардо созвал Совет Двухсот и что Совет Восьми вынесет свой вердикт, однако последнее слово остается за гонфалоньером – именно он обладает самой большой властью и может влиять, или, точнее, направлять, городские институции. И знаешь, что мне пришло в голову: почему человек, единожды пошедший на поводу у собственных меркантильных интересов, не может поступить так снова?

– И значит, ты хочешь подкупить его? – подытожила Контессина.

– Полагаю, это единственная возможность, которая у нас есть; однако для этого мне понадобится твоя помощь.

– Все, что пожелаешь, любовь моя. Да и, по правде говоря, я с самого начала намеревалась так поступить.

– И потом, осуществление этого плана не должно вызвать затруднений. Знаешь, Контессина, я уверен, что надзиратель, Федерико Малавольти, – человек порядочный.

– Мне тоже так показалось, когда я его увидела.

– Так и есть, можешь мне поверить. Я убежден – он человек достойный и уважаемый и не желает моей смерти.

– Мне радостно это слышать. Однако как он нам поможет? – Голос ее дрожал, как натянутая струна. Контессина обсуждала с собственным мужем, как сохранить ему жизнь, и это казалось ей настолько ужасающим и противоестественным, что сводило ее с ума; потому как единственное, чего бы ей хотелось в ту минуту, – взять Козимо за руку и отвести домой.

– А вот как: судьбе было угодно, что Малавольти очень близко знаком с неким мессером Фарганаччо, который на короткий ноге с Бернардо Гваданьи.

– Мне кажется, я понимаю, – вырвалось у Контессины, на губах которой заиграла легкая полуулыбка. – Ты хочешь подкупить Гваданьи через Фарганаччо.

– Именно так, – подтвердил Козимо, – и таким образом купить себе изгнание.

27. Огненно-кровавый ноктюрн

Два дня Лоренцо не вылезал из седла. Пустил в дело смутьянов и заговорщиков: те рыскали по городу, подстрекая народ и провоцируя беспорядки, а сейчас в окрестностях Флоренции собирал владеющих военным ремеслом нобилей и наемных солдат, число которых перевалило за несколько сотен. Лагерь разбили в низине. Вечерело, за горизонт, окрашивая небо в лилово-красные тона, медленно опускалось закатное солнце. И вскоре в темноте мерцали только языки пламени от зажженных факелов и жаровен.

Лоренцо сидел в своем шатре, размышляя о том, что через два дня выступит против собственного города. Ситуация стремительно приближалась к развязке. Он понимал, что медлить нельзя. Его соглядатаи доносили, что Козимо пока жив, однако никто не мог ни за что поручиться.

Совет Двухсот разделился на два лагеря: одни требовали смертной казни старшего Медичи, другие настаивали на изгнании. И, учитывая обстоятельства, второй вариант очень походил на оправдательный вердикт. Разумеется, отъезд вызвал бы определенные сложности, однако из любого другого города, например из Венеции, семья могла бы без каких-либо препятствий управлять банком и заниматься многочисленными торговыми делами. Однако никакой гарантии, что события будут развиваться именно так, не существовало.

Лоренцо понимал, что война стала бы для него extrema ratio[41]: он был банкиром! Умел вести счета, составлять долговые векселя, балансы, открывать филиалы, но профессиональным военным и тем более убийцей никак не являлся. Он мог защитить себя при необходимости, однако не более того. Потому надеялся, что гонфалоньер выберет изгнание, когда узнает, что на подступах к Флоренции собирается войско и что, если Козимо приговорят к смертной казни, придется сражаться. Бернардо Гваданьи, конечно, уже сообщили о том, что происходит, и наверняка предупредили о возможных последствиях решения, которое ему надлежало принять.

В общем, Лоренцо скорее надеялся на сдерживающую силу нависшей над городом угрозы войны, нежели на реальное вмешательство. Хотя справедливости ради следовало признать, что за последние часы в лагерь, дабы поддержать Лоренцо и Козимо, прибыло немало флорентийских нобилей, в том числе Пьеро Гвиччардини, Томмазо и Никколо Содерини, а еще Пуччо и Джованни Пуччи. Пусть некоторые из них присоединились к партии Медичи из зависти или ненависти к собственным родственникам и лишь с единственной целью – помешать им, однако Лоренцо это мало интересовало, потому как любой, кто ненавидел Ринальдо дельи Альбицци и его сторонников, был ему союзником, а причина не имела значения.

Он размышлял обо всем этом, когда вдруг услышал угрожающие крики, разорвавшие тишину, в которую погрузился лагерь. Не медля ни секунды, бросился к выходу. Движимый одним лишь инстинктом, сунул факел в стоящую у шатра жаровню, – услышал, как затрещали дрова, а к черному небу, раскрасив его алой зарницей, полетели искры. Увидел, как к дальнему краю лагеря – туда, где они держали лошадей, – бегут, тяжело дыша, одетые в кожаные куртки со стальными пластинами солдаты. Ощутил, как по спине стекает ледяной пот. В душу закралось ужасное предчувствие.

Лоренцо побежал следом за солдатами и, почти добравшись до того места, откуда доносился шум, понял, что происходит. На фоне отчаянных, разрывающих безмолвие ночи криков людей отчетливо и пронзительно звучали крики животных. Ржание.

Кто-то пытался украсть их коней.

В то же мгновение его взору открылось мрачное зрелище.

Одетые в черное люди выводили из загонов лошадей, намереваясь, очевидно, лишить отряд младшего Медичи маневренности и внезапности и тем самым замедлить его наступление на город.

Лоренцо выхватил шпагу из пристегнутых к поясу ножен. Подбежал ближе: тем, кто проник в его лагерь, все-таки не удалось осуществить задуманное – дозорные вовремя их заметили. И хотя нападавшим удалось открыть один загон и выпустить оттуда лошадей, которые, обезумев от криков, смели на своем пути не меньше двадцати палаток, солдаты Лоренцо все же сумели остановить людей в черном: они перебили тех, кто пытался открыть другие загоны, и сейчас сражались с готовившимися увести из лагеря похищенных скакунов.

На земле валялись опрокинутые жаровни. Лежали тела убитых и раненых. Из их страшных ран сочилась багряного цвета кровь. Повсюду, куда ни глянь, царили смерть и разрушения: упавшие колья, смятые шатры, тлеющие угли, сломанные шпаги. Лоренцо не знал, в какую сторону смотреть: куда ни бросал взгляд – везде открывалась одна и та же ужасающая картина.

Совсем рядом с ним промчались несколько всадников. Один, на породистом гнедом, залихватски крутил шпагой и на скаку рассек спину одному из солдат. Одет нападавший был во все черное, на голове – узкий шлем без забрала. Перепачканное кровью