Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

безумие – еще одна сторона зла, нанизывающая кошмар на кошмар, ярость на страх. Эти два чувства не оставляли Лауру никогда, они срослись с ней настолько, что стали частью ее бытия, самыми верными спутниками ее жизни.

Однако со временем она также поняла и то, что ее красота обладает невероятной силой и что этим можно пользоваться как оружием.

А в один прекрасный день Лаура, став достаточно взрослой и сильной, накормила бродячего торговца мухоморами. Накрошила их такое количество в похлебку, что они разъели ему все внутренности. И той ночью, увидев, как изо рта у него идет белая пена, а выпученные глаза молят о помощи, без труда и колебаний перерезала ему горло, причем настолько перестаралась, что голова отделилась от тела.

В то самое мгновение она стала наконец свободной женщиной.

И поняла, на что употребит жизнь. Так, после долгих скитаний, Лаура оказалась во Флоренции, где, пользуясь своими знаниями трав и цветов, готовила ароматические эссенции.

А потом однажды узнала и то, что шесть красных шаров на золотом фоне – фамильный герб Медичи.

Цвета мужчины с желтыми глазами.

Когда эта правда открылась, на мгновение Лауре даже пришла в голову мысль о смерти. Однако страх снова сменился яростью. И она поклялась себе, что сделает все возможное, чтобы стереть с лица земли этих мерзких ублюдков.

26. Проблески надежды

Тюремщик, мужчина высокого роста с честным и открытым взглядом, не казался человеком злобным или вероломным, и в общем это вселяло надежду. Спору нет – внешность часто обманчива, однако его лучившиеся мягким светом глаза, казалось, придавали облику особой теплоты.

Контессине хотелось верить, что она не ошиблась.

Он вежливо попросил ее показать, что она принесла с собой: нет ли чего недозволенного. Она не возражала.

Проверив все, Федерико Малавольти – так его звали – повел ее по крутым и склизким ступеням нескончаемо длинной лестницы.

От сырости и холода Торре-ди-Арнольфо Контессина поежилась. Толстые каменные стены были ледяными, не говоря уже о пробирающем до костей сквозняке: тянуло из приоткрытой двери, выходящей на открытую площадку, где несли службу дозорные.

Наконец после изнурительного подъема по узкой лестнице, освещаемой красноватыми, пульсирующими огоньками факелов, они оказались у железной двери Альбергетто. Малавольти снял с пояса большую связку ключей и, выбрав самый длинный из них, вставил его в замочную скважину на засове. Через мгновение раздался скрежет проржавевшего металла. Малавольти открыл дверь и кивком показал Контессине, что она может войти. Тюремщик не отличался многословием.

– Оставайтесь здесь столько, сколько вам будет угодно, мадонна. А когда вы сочтете нужным выйти, просто постучите по железной двери. Я буду дожидаться вас здесь.

Контессина кивнула и, не желая терять ни минуты драгоценного времени, вошла.

Едва она оказалась внутри тесного, пропитанного сыростью помещения, за ее спиной тотчас задвинулся тяжелый засов.

Слабого света свечи с трудом хватало на то, чтобы разглядеть очертания предметов в кромешной тьме камеры. Контессина заметила лежащего на нарах Козимо. Завидев ее, он тут же вскочил, бросился к ней и обнял.

Контессина, в груди которой пылал мучительный огонь отчаяния и безысходности, молча прильнула к мужу, потом наконец прошептала первые – с того мгновения, как она оказалась в башне, – слова:

– Козимо, любовь моя, как ты? Я думаю о тебе каждую минуту и сразу же, как позволили, пришла. Я не могу жить без тебя.

Он немного отстранился, посмотрел ей в глаза. Лицо его было бледным, уставшим. Прошло всего два дня, однако, казалось, заключение уже оставило на нем свои отметины.

– Контессина, любимая, мы должны действовать быстро, – обратился он к жене, – времени мало, и любое промедление может стать фатальным.

Однако ей не терпелось расспросить его, узнать, как случилось, что всего за два дня и две ночи он так исхудал.

– Козимо, признайся, тебя морят голодом? Коли так, я найду, что сказать твоему надзирателю.

Козимо смотрел на нее – омраченное печалью нежное утонченное лицо, воинственный, полный решимости взгляд – и не мог сдержать восхищения.

– Не сомневаюсь, любовь моя. Однако правда состоит в том, что я сам отказываюсь от пищи, которую мне приносят.

У Контессины поползли вверх брови.

– Причина проста. Боюсь, что туда могут подсыпать яда.

– В самом деле? Ты полагаешь, этот человек…

– Нет, я так не думаю. Этот человек, как ты его называешь, всего лишь мой надзиратель. А кто готовит еду – ни мне, ни ему неведомо, однако мне с трудом верится, что это не один из людей Ринальдо дельи Альбицци, которому к тому же наверняка хорошо платят.

– Однако так не может продолжаться, – в отчаянии воскликнула Контессина, голос которой дрожал от волнения.

– Но и рисковать жизнью я тоже не хочу: вдруг окажется, что я прав.

– И что ты предлагаешь? Тебе же известно, что мне запрещено приносить пищу в башню. А даже если бы и удалось это сделать, ее тотчас же нашли бы – я в этом не сомневаюсь.

– Именно поэтому, что бы мы ни решили предпринять, нам нужно поторапливаться.

– Лоренцо собирает войско: намеревается привести с собой как можно больше людей и напасть на город.

– Ты шутишь? – удивленно спросил Козимо. Конечно, он знал, что Лоренцо горяч и вполне способен прибегнуть к оружию, однако что брат решится собрать целое войско, такого он не ожидал. А как человек слова, Лоренцо теперь не отступит от задуманного: если уж дал обещание, то сделает все, лишь бы его сдержать. И все-таки Козимо сомневался, что следовало идти таким путем. По правде говоря, он совсем не считал его наилучшим из возможных.

– Вовсе нет, – ответила Контессина. – Я сказала ему, что считаю эту затею безумием. И хотя я согласна с ним – нужно, чтоб ты поскорей вышел отсюда, полагаю, мы должны найти другой способ.

Козимо кивнул: жена словно прочла его мысли.

– Я не только считаю, что ты совершенно права, но и думаю, что следует безотлагательно действовать, дабы обеспечить если не освобождение от всех обвинений – на это я не надеюсь, – так хотя бы не казнь, а изгнание.

– Лучше жить вдали от Флоренции, нежели умереть.

– Именно. Как Пьеро? Джованни? – Казалось, Козимо на мгновение захотелось отвлечься от всех этих невеселых разговоров.

– Джованни – хорошо. Насколько это возможно. Пьеро изъявил желание последовать за дядей. Ты же знаешь о его страстном желании сражаться. Он разобьет мне сердце.

Козимо покачал головой.

– Еще одна причина, чтобы прибегнуть к менее кровавому решению. В войне с Флоренцией мы потеряем всё и ничего не выиграем.

– Я тоже так думаю,