Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

недостаточно. Потому она и заключила тайный союз со Шварцем. Конечно, Лаура знала, что принадлежит Ринальдо дельи Альбицци, во всяком случае до тех пор, пока он обеспечивал ее всем, в чем она нуждалась. Никаким другим способом ей не удалось бы поселиться в таком роскошном палаццо в центре города, с прислугой и охраной. С другой стороны, pactum sceleris[40], заключенный с таким человеком, как Альбицци, зависел от его переменчивого настроения, и сей факт делал ее уязвимой.

Ринальдо, считавший Лауру не более чем обычным, всегда доступным инструментом для удовлетворения своих сексуальных желаний, имел в этом над ней преимущество. Шварц же, чье желание обладать ею было диким и необузданным, напротив, любил ее страстно и беззаветно. Разумеется, он не отличался изысканными манерами и хотел иметь над ней физическую власть, однако, убедившись, что получил желаемое, пошел бы ради нее на что угодно. Оттого, что она ему не безразлична.

Лаура знала это. Погадала на картах Таро; а даже если бы и не прочла этого по выпавшим знакам, ее женская интуиция обмануться не могла.

Убрала колоду с кромкой из червонного золота в ящик изящной консоли у стены.

А вот с Ринальдо, по крайней мере сейчас, ей следовало употребить все свои чары, дабы обеспечить себе полную безопасность. Она хотела возбудить в нем такую ненависть, чтобы все его естество жаждало смерти обоих Медичи, хотела, чтобы он расправился с ними, или же предоставил ей охранную грамоту, которая позволила бы безнаказанно совершить задуманное.

Возможно, в свое время, воспользовавшись услугами Шварца, она избавится и от Альбицци. Однако сейчас не время.

Она с трудом терпела Ринальдо, но более всех не выносила Медичи. Ненавидела то, что они собой представляли: в отличие от Альбицци, не заботящемся о впечатлении, которое он производил, эти отвратительно и лицемерно из кожи вон лезли, дабы выглядеть благодетелями и меценатами. А если и правда жертвовали огромные суммы, помогая – конечно же, напоказ – тем, кто принадлежал к тощим пополанам или даже плебеям, и щедро финансировали создание изумительнейших произведений искусства, так же верно было и то, что единственной целью деяния эти имели – укрепить собственное положение и умножить политическое влияние в городе, а самое главное, скрыть, что они ничем не лучше, а даже хуже других.

В таком поведении не было ни капли честности, и более того: в некотором смысле оно казалось Лауре более отвратительным и гнусным, нежели ее собственное; а уж тех, кому довелось иметь с ней дело и кто считал ее манеры по меньшей мере вызывающими и непристойными, имелось предостаточно.

Однако осуждавшим ее поведение нобилям не довелось испытать лишения и голод: такого, когда сжимается желудок, а тело скручивает от боли. И вряд ли бы они могли представить себе тяжелую руку малодушного и вечно пьяного отца с его извращенной заботой. Он продал Лауру какому-то бродячему торговцу, как кусок мяса или ненужную вещь, едва ей исполнилось десять лет!

И это стало лишь началом кошмара.

Тот мужчина держал ее на цепи в крытой повозке, словно дикое животное. Она спала в стойле рядом со скотиной, посреди сгнившей соломы и навоза. И туда же, в стойло, приходили уродливые душой и глубоко порочные мужчины: богатые и бедные, трусливые и жестокие, лицемерные и ущербные, однако каждый – на свой, но одинаково противоестественный и отвратительный манер – являл собой такое чудовище, что от ужаса у нее перехватывало дыхание.

Они платили, чтобы переспать с ней.

Все без исключения.

Однако в памяти более всего отпечатался, точно выжег каленым железом клеймо на ее жизни, один – мужчина с желтыми глазами. На самом деле они были зеленые, с тусклыми золотистыми прожилками, и в слабом свете повозки производили жуткое впечатление: казалось, их пожирала лихорадка. Когда Лаура увидела его, по ее телу пробежала дрожь. Мужчина был высоким, мускулистым, с юным лицом и светлой кожей.

Он не взял ее, однако что такое страх и ужас, она поняла именно с ним. Он появился неизвестно откуда, едва на улице стало темнеть. Забрался в повозку, видимо в надежде что-то найти. Запыхался, изо рта текли слюни – точно за ним гналась стая собак. Лаура подумала, что это был вор, и, преодолевая ужас, внушаемый этими странными глазами, попросила освободить ее от цепей. Она молила его со слезами на глазах, однако тот не только не помог, но и избил ее до полусмерти: так сильно, что она подумала, что не выживет. А когда попыталась защититься, ранил ее кинжалом в ногу. Потом нанес еще удар, после которого Лаура упала ничком и больше не двигалась.

Он перерыл всю повозку.

Видом и поношенной одеждой мужчина с желтыми глазами походил на торговца, однако брошенная им на пол казакка была необычной: шесть красных шаров на золотом фоне.

Он оставил ее там и ушел. Растворился в неизвестности, откуда, казалось, и возник.

Хозяин пришел в ярость, когда, вернувшись из ближайшего городка, куда ходил за покупками, обнаружил, что в повозке все перевернуто вверх дном.

А Лауре понадобилось два месяца, чтобы оправиться от побоев, и все это время ее не оставлял страх остаться хромой и изуродованной.

Однако же день за днем, год за годом она взрослела и становилась все краше. Вопреки всему. Она даже себе не могла этого объяснить. Словно выпавшие на ее долю боль и страдания живительным нектаром питали ее красоту, удивительным образом отражаясь на всем ее облике. Однако ее гнев на несправедливую судьбу не унимался. Лаура холила, лелеяла, взращивала, вскармливала жгучую обиду, которая переполняла ее, как вышедшая из берегов река.

А в памяти навсегда осталось то страшное, с годами размытое дьявольское воспоминание: шесть красных шаров на золотом фоне. Они стали ее кошмаром, наваждением, предупреждением, символом ужаса.

Время шло. Лаура делалась день ото дня не только прекраснее, но и выше, сильнее, ее воля и твердость духа крепли. Власть стареющего хозяина над ней слабела. А ее постепенно черствевшее сердце превратилось в камень.

Она до сих пор помнила первые травки, порошки и мухоморы: глянцевые, с красными или оранжевыми шляпками, усыпанные белоснежными крапинками, с мясистыми, пухлыми и ослепительно-белыми ножками. Они были так прекрасны и так опасны: однако ей приходилось, если она хотела убить растущих в ней младенцев, есть их. Потому как мужчины овладевали ею беспрестанно. Такие, как Медичи и как Альбицци. Мужчины, которые обрекали ее на нежеланное материнство, – и лучше было не дать детям родиться, чем растить их в аду.

Она вспоминала случавшиеся после приема грибов галлюцинации, наваждения,