Достойные женщины из Фуди - Лю Хун

Лишь вечером, когда они остановились на ночлег, У Фан наконец сказала:

– У мальчика была скрытая болезнь. Давняя. Она началась еще до того, как мы сели в ту лодку. Никто не смог бы ему помочь…

– Значит, он все-таки умер.

– Да. Два дня назад.

– Он мог бы жить, если бы… – Голос Цзяли дрогнул. – Боюсь, мы принесли им несчастье.

– Чушь полнейшая! Мы не боги.

– Как ты можешь говорить об этом так… буднично, У Фан?

– Только представь: они оставили дом, который я для них сняла, и поселились в полуразрушенном храме Земли в конце улицы. Кто-то посоветовал родителям умилостивлять бога молитвами – вот они и молились всю ночь напролет. Когда я пришла, сразу увидела: мальчику совсем плохо. Велела немедленно вызвать карету, чтобы отвезти его в европейскую больницу. У меня там есть знакомый врач, который согласился его принять. Но ты бы видела лица родных… – Она закусила губу. – Кошмар! Как будто я хотела отправить ребенка в ад. Место, где у него были лучшие шансы выжить, в их глазах оказалось худшим из возможных.

– Это ужасно… просто ужасно…

– Настоящее безумие! От одной лишь мысли об этом у меня внутри все переворачивается! Мальчик мог бы жить…

– Ах, У Фан, как же все это грустно!

– Когда я только приехала в Японию, – У Фан сглотнула, подавляя эмоции, – моя цель, как ты знаешь, была проста: стать хирургом, лечить людей. Но чем дольше я там оставалась, чем больше видела, как в Японии все устроено, тем сильнее злилась на то, что происходит в Китае. Их народ сыт, образован и уважаем, а наш беден, невежествен и презираем. Много ли пользы от здорового тела, если ум болен? Как хирург может это исправить? У нас в стране столько всего устроено неправильно, китайский народ словно во сне идет к своей могиле. Как заставить наших соотечественников увидеть свет и разум вместо призраков и благовоний? Я поняла, Цзяли, что быть просто врачом недостаточно…

– Да, У Фан, я все знаю, – кивнула подруга.

– О чем ты говоришь?

Цзяли бросила взгляд на корму. Убедившись, что их никто не услышит, она прошептала:

– Я знаю о твоей революционной работе.

– Откуда?

– Те ящики в порту, которые ты осматривала. Мужчины, приходящие по ночам, все с одинаковыми нашивками инь-ян на левом плече, точно такими же, как и у людей, окруживших наш дом, когда напали на Чарльза. – Цзяли торопливо перечисляла, едва переводя дыхание. – Это что, особая мода среди китайских студентов в Японии? У меня есть глаза. Почему ты не сказала мне правду?

– Я никогда не стала бы тебе лгать, – вздохнула У Фан. – Просто надеялась оттянуть этот разговор как можно дольше.

– Ты мне не доверяешь?

– Я думала, что ты попытаешься меня остановить, начнешь отговаривать.

– Тогда ты плохо меня знаешь.

– Цзяли!

– Да я восхищаюсь тобой! Вокруг столько несправедливости и страданий. Юэюэ, Ланьлань, эта бедная семья лодочников, даже моя свекровь – всему виной так называемые традиции, которые исковеркали ее разум и отравили сердце. Этому надо положить конец, и чем скорее, тем лучше!

– Это как в хирургии: иногда жестокость совершенно необходима.

– Я понимаю, У Фан. Но я хочу от тебя лишь одного, только одного…

– Да?

– Пообещай мне, что будешь в безопасности.

– Я буду осторожна.

– Этого мало.

– Обещаю, что не стану безрассудно рисковать. Но что касается безопасности – кто может быть в безопасности в наше время? К тому же это скучно. Безопасность равняется бездействию, а такое не про меня. Ты не можешь просить меня, Цзяли, быть тише, чем я есть.

– Но ты – все, что у меня есть! Ты единственный человек, кому я могу доверить свои секреты. Больше мне положиться не на кого: уж точно не на Яньбу и даже не на моих родителей. Я не переживу, если потеряю тебя, У Фан!

– Не бойся, не потеряешь.

Услышав шум с кормы, они встрепенулись. Затем, понизив голос, Цзяли произнесла:

– А можно и меня принять в вашу организацию? Позволь мне тоже участвовать. Так я сумею быть полезной. Хотя я боюсь, что могу оказаться недостаточно хороша.

– Ты – и недостаточно хороша? – У Фан покачала головой. – Я не хочу подвергать тебя риску, – она накрыла руку Цзяли своей, – но ты можешь помочь нам другими способами.

* * *

Дождь лил как из ведра. Лодка раскачивалась на волнах. У Фан удалилась в каюту, а Цзяли еще какое-то время стояла на палубе, наблюдая, как угрюмый лодочник натягивает веревки, готовя судно к ночевке. Несмотря на крепкое сложение и видимую покорность, в нем чувствовалась какая-то отстраненность, заставляющая Цзяли держаться на расстоянии. Они почти не общались – только по необходимости. Поворачиваясь к лодочнику спиной, Цзяли вдруг вспомнила ту семью – как они все спали вповалку во время путешествия в Шанхай. На глаза навернулись слезы. Смерть несчастного мальчика, к которому она успела привязаться, омрачала и без того непростое путешествие. Мир никогда не был справедлив, а теперь казался еще суровее. Признание У Фан поселило в душе Цзяли тревогу и чувство опасности, но в то же время эта тайна сблизила подруг еще сильнее.

* * *

У Фан допоздна проработала в тесной каюте, которую они делили. На табурете догорала свеча, освещая бумаги, разбросанные по их общему временному ложу. Хлопоты в Шанхае по сбору средств на школу для девочек увенчались успехом, но прибавили У Фан забот.

– Ланьлань ловко управляется с цифрами. Оставь, она завтра все подсчитает, – сказала Цзяли, входя в каюту.

– Нельзя ждать. Рабочие, которые строят школу, должны получить оплату вовремя, – ответила У Фан.

Позже, пробуждаясь ото сна, Цзяли услышала скрип койки и почувствовала резкий запах оплывшего воска. Через несколько мгновений свет погас: У Фан устроилась рядом.

– Как ты вступила туда? – прошептала Цзяли в темноте.

– В «Общество Нового Китая»?[25] Меня завербовал однокурсник, когда мы играли в шахматы в клубе китайских студентов в Токио, – усмехнулась У Фан, вспоминая. – Туда вступили китайские студенты, живущие за границей. Среди членов нашей организации есть люди со всех концов Китая. После возвращения на родину у каждого из них своя миссия.

– И поэтому ты часто исчезаешь, уезжаешь в соседние городки и деревни?

– Да.

– Я так и думала. – Цзяли помолчала. – А тебе никогда не бывает страшно?

– За себя – нет. Приятно чувствовать, что делаешь что-то важное. Но я тревожусь за тех, кто мне дорог. За тебя, за родителей…

– А твой брат? Он ведь занимает важный пост при дворе.

– Ну, официально он не принадлежит к нашему движению. В отличие от его жены. Так даже лучше. Брат получает свежие