Достойные женщины из Фуди - Лю Хун

– Фахай – злодей. И правильно, что его в краба превратили!

– Да, вообще-то, превратить надо было ученого – такой трус!

Яньбу снисходительно пояснил Чарльзу:

– Это очень известная легенда, даже опера есть. Но действие происходит не здесь, а у Сиху, Западного озера.

– Версий, выходит, много…

– Да, но важно, что Белая змея в прошлой жизни была обязана ученому: он ее спас, – перебил Яньбу.

– Так она долг вернула, – улыбнулся Чарльз.

– Вот именно. Воздаяние долгов – важная часть нашей культуры.

– А разве змея может полюбить человека? – неожиданно спросил высокий робкий парнишка.

– Любовь – она и есть любовь, не важно, кого любишь! – провозгласил Шуйшэн.

– А мужчина может любить мужчину? Или женщина – женщину?

– Еще как! Разве вы не слышали историю об отрезанном рукаве[22], где говорится про императора Ай-ди и его любимого слугу?

– Да ну, Дун Сянь ведь был просто забавой для императора, это совсем не то, что муж с женой, – фыркнул кто-то.

– Есть и другие примеры, – настаивал Шуйшэн. – Не то чтобы я сам мужчин любил… – Он сделал паузу, а затем лукаво улыбнулся. – Да и женщин тоже. Я люблю свою собаку.

Все рассмеялись.

* * *

Сгустились сумерки. Чарльз и Яньбу потягивали чай, а море и небо, спокойные и безмолвные, сливались перед ними воедино, словно нарисованные на свитке. Уже виднелись звезды.

«Проктор и Гумбольдт[23] были правы. – Чарльз вспомнил о двух астрономах, чьи книги недавно читал. – Звезды в тропиках и вправду кажутся ярче, даже в такой ранний час. – Открытие сие доставило ему радость. – Должно быть, именно это Гумбольдт имел в виду, говоря об „особом спокойствии небесных глубин в этих странах“».

Цепочка островов – ближайший из них должен был стать их завтрашней целью – темнела вдали, и ее четкие очертания напомнили ему каменных черепах у разрушенных храмов. Даже природа здесь казалась утонченной. Чарльз ничего не пил – он ведь был на службе, – но ощущал легкое опьянение.

Массивный военный корабль проплыл мимо: он выглядел тем более угрожающе, что двигался в полной тишине.

– Один из ваших, – сказал Яньбу, слегка раздраженный тем, что присутствие иностранного судна уже не вызывает у него удивления.

– Может, попросим кого-нибудь из курсантов опознать его? – Чарльз, сидевший спиной к морю, оглянулся и рассмеялся. – Хотя они все уже спят.

– До меня тут дошли слухи…

– Да?

– Якобы наши страны…

Яньбу замолчал. Чарльз наверняка знал правду. Ведь один из его ближайших друзей, как он сам упоминал, был консулом.

– Это не имеет отношения к нам с тобой, – после долгой паузы прошептал Чарльз, словно обращаясь ко всему погружающемуся во тьму острову. – Не бери в голову.

– Но иногда трудно не думать о том, что может произойти…

– Что будет, то будет. Но, если желаешь знать мое мнение, ничего страшного не случится.

– Легко так говорить, если тебе хорошо платят и ты волен уехать когда захочешь.

Чарльз нахмурился:

– Вечно я забываю. Прости.

– Чарльз, а не слишком бестактно с моей стороны будет спросить: мир велик… почему ты выбрал именно Китай?

Чарльз неловко сменил позу. Рано или поздно такой вопрос задавал каждый его китайский друг. У него уже был заготовлен стандартный ответ:

– Я с детства любил читать о Китае. Ваша культура и язык всегда меня завораживали. Так вышло, что я изучал астрономию, а здесь как раз открылась вакансия… да и платят хорошо. Куда лучше, чем на родине. – Чарльз и сам прекрасно понимал, насколько поверхностно все это звучит.

– Все равно – почему Китай? Многие иностранцы предпочитают Японию.

– Это правда. Япония, к лучшему или к худшему, переняла наши обычаи, а Китай – нет и никогда этого не сделает. Но теперь, когда я здесь, я понимаю: мне куда ближе Китай.

– То есть мы вам нравимся такими, какие есть: отсталыми, суеверными, грязными, угнетенными, находящимися под властью чужеземцев? – с горькой усмешкой уточнил Яньбу.

– Но также мудрыми, цивилизованными, душевными и до безрассудства щедрыми. Поверь, дружище, идеальных стран нет.

Национальная гордость Яньбу была уязвлена, но в то же время честность Чарльза тронула его. Как часто он сам проклинал фальшь соотечественников! Люди здесь никогда не говорят правду, особенно при посторонних, – «нельзя выносить сор из избы». А Чарльз говорил вещи, которые мог сказать только настоящий друг.

– Почему другие иностранцы не могут быть такими, как ты? – неожиданно вырвалось у Яньбу.

– Не знаю. – Чарльз потупил взгляд. – Но я счастлив, что обрел в твоем лице друга.

Яньбу вздрогнул. Чарльз умел очаровывать и делал это так искренне! В порыве откровенности Яньбу признался:

– Мы с Цзяли… пытаемся завести ребенка.

– О, – протянул Чарльз, – как чудесно.

– Но Цзяли жалуется, что моя мать слишком давит на нее, даже вроде как угрожала… хотя я в это и не верю. – Он не стал добавлять, что жена в письме намекала на легкое помешательство свекрови.

От Чарльза явно ждали сочувствия, но он не нашел подходящих слов. Новость, которую сообщил Яньбу, задела его за живое. Перед ним вдруг возник образ покойной жены, Анны. Вернее, не совсем так: если быть честным, он никогда и не переставал думать об Анне, но весть о том, что молодая пара планирует ребенка, оказалась для него слишком болезненной. Да и не привык он обсуждать такие интимные вопросы.

– Должно быть, тебе непросто с ними обеими, – пробормотал Чарльз единственное, на что был способен.

– Свекровь и невестка – вечная беда. Пока я был дома, еще как-то сглаживал острые углы, но теперь, когда я вновь на службе, им нелегко найти общий язык…

– Понимаю.

– Ох уж эти женщины. С ними невозможно жить. Без них – тоже.

– Да уж.

– А ты ведь никогда ничего не рассказывал мне о своей семье, – заметил Яньбу.

Чарльз вздохнул. Что ж, теперь придется.

Делиться своим горем с товарищем оказалось совсем не то же самое, что рассказывать об этом У Фан. Вместо облегчения и чувства, что его понимают, Чарльз ощутил лишь тяжесть. Да и сам Яньбу был порядком смущен: он явно растерялся, не зная, что сказать, и, откашлявшись, предложил взглянуть в телескоп на ночное небо.

Одинокая фигура заморского гостя, в лунном свете бредущего по берегу с телескопом на плечах, отбрасывала длинную зловещую тень на песке и в сердце Яньбу тоже. Охваченный странным трепетом, он поднялся, намереваясь помочь, но его неуклюжий жест остался незамеченным. Тяжело дыша, Чарльз установил телескоп на песок и принялся молча настраивать линзы. Прикосновение пальцев к холодному металлу – этот привычный механический ритуал – отвлекало. Затем он отступил на шаг и кивнул Яньбу. Тот замешкался, прежде чем приблизиться, а затем наклонился вперед – спина напряжена, взгляд готов встретить тьму, которую им предстояло разделить.

На мгновение каждого