Достойные женщины из Фуди - Лю Хун

– Разве она умерла не от пищевого отравления?

– Может, госпожа Янь подсыпала им обеим что-то в еду? Скажем, в свой знаменитый грибной суп?

– Ужасно, если это правда! Только потому, что ее саму не…

– …любили… – У Фан кивнула. – Да, в ее жизни не было любви.

– Но она обожает Яньбу. Она умеет любить, любит его неистово.

– Это другое. Ее не любили как женщину.

Где-то в темноте заухала сова; подруги лежали рядом, глядя в потолок, но теперь повернулись лицом друг к другу.

– Госпожа Янь так несчастна, – сказала Цзяли.

У Фан вздохнула:

– Меня совершенно не волнует ее счастье, а вот твое, дорогая, очень даже беспокоит. Насколько ты счастлива в браке? – Она сделала паузу, а затем наклонилась ближе. – Имей в виду, терпение – не добродетель, его сильно переоценивают. Только посмотри на свою свекровь – ты, конечно, никогда не уподобишься ей, но подобная жизнь изматывает, и я не могу вынести мысли, что ты несчастна, даже на миг.

– Я вовсе даже не несчастна, – ответила Цзяли после долгого молчания.

– Этого мало. Ты только что вышла замуж и должна быть счастлива донельзя.

– Я вовсе даже не несчастна, – повторила Цзяли, но ложь обожгла ей губы.

* * *

Пока У Фан дремала, Цзяли не спалось. Слова подруги громко и отчетливо звенели в ушах. В ее сознании возник образ госпожи Янь: тонкие губы, безупречная прическа, пристальный взгляд холодных глаз. Цзяли вздрогнула.

Зуд, который она ощущала с брачной ночи, так и никуда и не делся. Несколько раз Яньбу подходил к последней черте, но в самый ответственный момент всегда останавливался, словно назло ей, и пламя гасло. Теперь зуд усилился, поглощая ее, настойчиво требуя внимания, и она больше не могла его игнорировать. Она думала о картинке, которую нарисовала У Фан: Яньбу наверняка все это знает, так почему же он не хочет доставить ей удовольствие?

С рассветом Цзяли заснула и погрузилась в грезы. Лица прошлых и нынешних любовниц мужа угрожающе нависали над ней, а затем исчезали, зато возникали более яркие образы, и она резко села в постели, когда последний еще не успел стереться в памяти: обнаженный заморский гость, крепко обнимающий ее, страстно целующий в губы, вырывающий из сна.

Прижав руку к быстро бьющемуся сердцу, Цзяли виновато огляделась по сторонам. И приснится же такая чушь! Она даже не помнила имени иностранца, ведь они почти не общались с того самого дня, как Цзяли его спасла. Конечно, сон очень странный, размышляла она, а потом решила, что дело вовсе не в европейце: просто она нуждается в близости, а Яньбу не оправдал ее ожиданий.

Правда, когда Цзяли снова закрыла глаза, сцена поцелуя с иностранцем опять вспыхнула перед мысленным взором.

Глава восьмая

Мало того что его отправили прямо в море, чуть ли не выдернув из только что согретой супружеской постели, так теперь еще и шторм начался.

Глядя на вздымающиеся волны и дрожа под потемневшим небом, Яньбу выкрикивал указания, которые курсанты в основном игнорировали: он не пользовался авторитетом и отправился с ними лишь потому, что их преподаватель внезапно заболел. По большей части их испуганные юные лица обращались к иностранцу. Команды свои, весьма точные и толковые, Чарльз в изобилии приправлял проклятиями и ругательствами на родном языке, как будто море можно отругать, чтобы оно подчинилось. Однако для курсантов в этих непонятных ругательствах таилось что-то странно успокаивающее.

Крики, вопли, запах вытекшего машинного масла, брызги влажного соленого воздуха, такого густого, что трудно дышать… Тошнота лишала Яньбу сил, хотя он отчаянно пытался собраться. Тем не менее они сблизились с Чарльзом: когда тот тщетно силился завязать морской узел, а Яньбу тянул дрожащую руку, чтобы помочь ему, мокрые костяшки их пальцев соударялись, и между ними возникло что-то похожее на братские узы. Указав Чарльзу, что ему следует сосредоточиться на командовании учащимися, Яньбу сам завязал узел, заслужив от европейца похвалу.

Это вдохновило Яньбу: пусть он и боялся воды, но трусом не был. Вспомнив, чему его учили в студенческие годы, он достал бортовой журнал и попытался прямо во время качки сделать в нем запись.

А затем шторм чудесным образом улегся. Когда все стихло, курсантам разрешили управлять кораблем. Два молодых преподавателя украдкой переглядывались. Шторм своей огромной небрежной рукой стер и без того небольшое расстояние, что их разделяло. Не зря Провидение послало им испытание: именно это и требовалось для расцвета зарождающейся дружбы.

* * *

На острове они разделились и руководили разными группами: нужно было завершить навигационные расчеты, заполнить судовые журналы, уладить вопросы с грузами. Уже поздно вечером, закончив все дела, Яньбу и Чарльз встретились на берегу. Яньбу потрясли бытовые навыки Чарльза: тот без труда развел костер, забил и освежевал кролика, почистил и зажарил рыбу – такое Яньбу ожидал бы от слуги или кули, но никак не от благородного господина. Чарльз делал все ловко, уверенно, без лишних церемоний и смущения. Яньбу тоже решил похвастаться своими умениями: когда из кипящего котла, куда он небрежно бросил собранные им грибы, поднялся ароматный пар, он с показным равнодушием слушал удивленные возгласы и восторженные восклицания иностранца. Поскольку цель учебного похода заключалась в том, чтобы подготовить курсантов к чрезвычайным ситуациям, они намеренно отказались от корабельных запасов еды и кухонной утвари. Однако большой котел с судна все же взяли – на этом настоял Яньбу. Чарльз тогда сомневался, но теперь был рад, что уступил. То было не очень профессионально с его стороны, как он сам понимал.

– Господин учитель, можно снять форму? – поинтересовался один из курсантов.

Яньбу кивнул, а Чарльз, весело насвистывая, уже расстегивал пуговицы.

То, что послушные, обычно пассивные ученики вдруг оживились на этом необитаемом острове, не удивило Чарльза, и он искренне восхищался их неожиданно проявившимися способностями: все как на подбор оказались искусными кулинарами. Складывалось ощущение, что каждый из этих китайских юношей прошел обучение у настоящего мастера, раз сумел вдруг волшебным образом создать столь восхитительные блюда. «Народ считает пищу своим божеством» – многие китайцы уже цитировали ему эту поговорку.

«Может ли еда быть одновременно и путем, и целью?» – размышлял Чарльз.

Пища – это не просто топливо для утоления голода или повод для беседы. Это мост к предкам, к божественному началу, последний обряд для приговоренных к казни. Чарльзу доводилось видеть изысканно сервированные блюда, аккуратно расставленные в пустом храме в качестве подношения. Даже оборванные нищие, собравшись вместе, умудрялись закатить настоящий пир из объедков, которые