Храм Фортуны - Элоди Харпер

– Бары вряд ли можно назвать представительными, дорогая, – смеется Юлия. – Но спасибо за комплимент. А вот термы – другое дело, тут я согласна.

Один из рабов приносит блюдо с разрезанными гранатами и кувшин с водой и ставит его на стол.

– Как хорошо, что ты дома, – говорит Ливия, взяв блестящий плод и принявшись доставать ложкой ярко-красные семена. – Хотя, уверена, ты уже скучаешь по своему возлюбленному. И он по тебе, конечно.

Амара вспоминает свой последний разговор с Деметрием и то, как он поцеловал ее в лоб в ответ на ее признание в том, что она будет скучать, обронив лишь одно слово: «Хорошо».

– Уверена, он с этим справится, – произносит она сухо.

Три женщины смеются, и впервые с тех пор, как она приехала в Помпеи, Амара чувствует облегчение. Это теплое, ни на что не похожее чувство, когда тебя согревает искренняя любовь подруг, когда тебя понимают и принимают, несмотря на рабское прошлое или ужасы борделя. Теперь все это уже не важно. Перед ее глазами возникает образ Руфины – то, как она отвернулась, желая, чтобы Амара ушла. Боль вспыхивает в груди Амары, но она не обращает на нее внимания. Протянув руку за ломтиком граната, она ложится на диван и с улыбкой слушает, как Ливия начинает пересказывать ей все сплетни, которые она пропустила.

ГЛАВА 9

Общая опасность – самая сильная связь…

Ливий. История Рима

Амара рассчитывала на короткий визит к двум подругам, но наступил вечер, и голубая вершина Везувия скрылась в темнеющем небе, когда она вернулась в свою квартирку. Филос в одиночестве ждал ее на кухне. Должно быть, он уже уложил Руфину в постель. При виде Амары он встает, отгораживаясь от нее столом. Впервые за несколько лет они вот так остались наедине. В последний приезд Амары в Помпеи здесь еще жила кормилица, чье присутствие придавало их отношениям сдержанность. Теперь же мягкий вечерний свет лишь усиливает интимность момента, и в тусклом свете кухни тени подчеркивают резкие черты лица Филоса. Он всегда был поразительно привлекательным мужчиной. Амаре вспоминается тот момент, когда она впервые поняла, что любит его, – в кабинете в старом доме, в ночь Флоралий. Кажется, это было в другой жизни.

– Жаль, что я не успела уложить Руфину спать, – говорит она.

– Я знаю, что тебе нужно было многое обсудить с Юлией и Ливией. И понимаю, что тебе нелегко возвращаться. – Филос колеблется, словно сомневаясь, не сказал ли он слишком много, но по выражению лица Амары понимает, что нет. – Думаю, завтра ей будет легче. Я утром пораньше уйду работать к Руфусу, чтобы вы смогли побыть вдвоем. – Упоминание о Руфусе лишь углубляет пропасть между ними, напоминая о рабском статусе Филоса, разительно непохожем на полную роскоши жизнь Амары. Руфус по-прежнему владеет Филосом, которого просто одолжил Амаре, чтобы тот присматривал за Руфиной и вел дела Амары, пока она не в Помпеях. Руфус раз за разом отказывался продать своего управляющего Амаре, утверждая, что Филос слишком ценен для семейного дела.

Амара подходит к столу и устраивается на табурете напротив Филоса. Тот, поколебавшись, тоже садится. Они так близко друг к другу, что Амара могла дотянуться через стол и положить свою руку на его. Она отгоняет эту мысль.

– Как у вас обоих дела? – спрашивает она. – Я знаю, что в письмах ты не можешь рассказать мне обо всем.

– Руфина именно такая, как я описывал, – уверяет Филос. – У тебя есть все основания гордиться ею. Ты и сама видела сегодня, как она читала басню. – Его глаза вспыхивают при воспоминании об этом. – В каждом ее действии видны живой ум и юмор.

– Я так благодарна тебе за все, что ты для нее делаешь.

Филос не отвечает. Они смотрят друг на друга, и тишина, заполненная их чувствами, давит, как камень.

– Филос, – начинает Амара, – в моей жизни грядут перемены. Деметрий попросил меня выйти за него замуж. И я согласилась.

Для Амары неожиданностью становится выражение лица ее бывшего любовника. На нем написано облегчение.

– И он позволит тебе забрать Руфину в Рим?

Амара обескуражена его реакцией:

– Ты так хочешь избавиться от нее?

– Конечно, нет! – теперь обескуражен Филос. – Как ты вообще можешь спрашивать такое? Руфина – вся моя жизнь. Но так она наконец-то будет в безопасности. Не будет воспитываться отцом, само существование которого угрожает ее репутации. – Он указывает на свое лицо. – Тебе не кажется, что люди могут заметить сходство? И какую власть это даст Феликсу?

Это имя вызывает у нее знакомое чувство страха.

– Он угрожал нам? По твоему последнему письму я поняла, что он доставляет неприятности.

– Думаю, да. В последнее время в киосках у театра стали появляться люди, требующие деньги за защиту. Британника поговорила с Феликсом об этом. Но он отрицает свою причастность.

– Сколько денег они берут?

– Пока всего лишь мелочь. Но если за этим стоит Феликс, то первые поборы, скорее всего, просто проверка, насколько далеко он сможет зайти, требуя большего.

– Я поговорю с Британникой. – Амара стиснула руки на коленях. – Но вы с Руфиной в безопасности, не так ли? Феликс не возвращался сюда.

– Как только ты увезешь ее в Рим, все это будет уже неважно.

– Так, значит, он угрожал вам. – Амара тянется было к его руке, но тут же одумывается. – Пожалуйста. Ты должен мне сказать.

Филос вздыхает, зная, что Амара не из тех, кого можно сбить с толку.

– На днях Феликс подошел к нам на улице. Я был у виноделов, размещал заказ для Юлии, и тут заметил, что какой-то мужчина, присев, обращается к Руфине. Это был он. – Амара прижимает руку ко рту, в ужасе распахнув глаза. – Он ни разу не коснулся ее, клянусь тебе. Я забрал ее прежде, чем у него появился шанс. – Лицо Филоса ожесточается. – Если бы мы были вдвоем, я бы дал ему отпор. Но не в присутствии Руфины. Вместо этого я был вынужден вести вежливую беседу, пока торговцу не надоело ждать, и тогда Феликс, наконец, ушел. Не думаю, что он когда-нибудь оставит тебя в покое, Амара, а значит, не оставит в покое и нашу дочь. Вот почему ей нужно ехать в Рим. Ты должна убедить Деметрия. Только так она будет в безопасности.

– А как же ты? Руфус по-прежнему отказывается продавать тебя всякий раз, как я прошу.

– Я смирился с этим много лет назад. Сейчас главное – Руфина.

В словах Филоса ни тени жалости к себе, во взгляде – спокойная стойкость, которую она так хорошо помнит