Храм Фортуны - Элоди Харпер

смутился, оторвал пухлые пальчики их дочери от своей туники и вернул ее в объятия Амары. А потом неловко стоял рядом, пока Амара сражалась с извивающимся и плачущим ребенком, которого не умела успокаивать. Руфина плакала и звала Филоса по имени, даже не понимая, что тот, кого она любит больше всех на свете, – ее отец.

В отсутствие ветерка идти по виа Венерия жарко и неприятно. После Рима Помпеи, с их низкими разноцветными домами и пыльными улицами, кажутся Амаре маленькими и несуразными. Сейчас ей трудно представить, что здешняя главная дорога казалась ей широкой и величественной. После расчистки разрушений, нанесенных подземным толчком, вид у города еще более убогий. Рабочие в магазине спорят, нужно ли стену перестраивать или просто перекрасить, а хозяин топчется рядом, с заломленными руками стеная из-за цены. Когда они проходят мимо таверны Аселлины, Амара отворачивается. Здесь работает раб Никандр, который когда-то любил ее подругу Дидону. Ей ни к чему неловкие встречи.

Они уже почти добираются до широкого портика перед особняком Юлии, когда Амара замечает мужчину, приближающегося к входу с другой стороны с маленьким ребенком на плечах. Это Филос. Она останавливается и переводит взгляд на ребенка, которого он держит. Руфина изменилась. Раньше, в два года, ее взгляд был по-младенчески рассеянным, но теперь она стала остроглазым ребенком. Амара не видит в дочери ничего от себя: Руфина – копия Филоса. Они вместе над чем-то смеются, Руфина дергает Филоса за волосы, чтобы привлечь его внимание. Его лицо светится от счастья. Уже несколько лет он не вел себя с Амарой так расслабленно и доверчиво. Расстояние между ними не меньше, чем между родной Афидной и Римом. Бывший любовник Амары с ребенком заходит в особняк Юлии, не замечая ее присутствия, и исчезает из виду. Вежливое покашливание управляющего напоминает о том, что она застыла в ступоре посреди тротуара.

– Вам нехорошо, госпожа?

– Я в порядке, – огрызается Амара, пряча боль за раздражением.

Поместье Юлии – одно из самых больших в Помпеях: банный комплекс для посетителей, целый ряд баров, квартиры, которые Юлия сдает в аренду, и большой роскошный сад. Но даже оно выглядит скромно по сравнению с виллами, к которым Амара привыкла в Риме, и возвращение в ее собственную убогую квартиру – это еще одно потрясение. Она моргает, пытаясь привыкнуть к тусклому свету. Затем слышит голос Филоса, спрашивающего, кто вошел, и с трудом сохраняет молчание, пока управляющий отвечает:

– Это ваша госпожа!

В комнату входит Филос с Руфиной на руках. Он встречается взглядом с Амарой, и она не замечает ничего, кроме удивления. Ее губы шевелятся, на сердце давит груз всего, что она хотела бы сказать.

– Я ждал вас только в ноябре, – говорит Филос, переводя взгляд с нее на управляющего, так что непонятно, к кому он обращается. – Простите за плохой прием.

Руфина с любопытством смотрит через плечо отца на толпу незнакомцев. Амара озирается по сторонам, взглянув на все глазами дочери. Маленькая комната полна рабов и дорогих сундуков – внезапный наплыв вещей и людей. Это кажется неподобающим.

– Вы можете отправляться назад, в Стабии, – резко говорит Амара. – Здесь не хватит места для всех.

Управляющий ошеломлен:

– Вряд ли этот дом соответствует…

– Здесь все для меня привычно, – прерывает его Амара. – Пожалуйста, уходите.

Она смотрит на мужчину холодно и прямо, заставляя его смутиться.

Управляющий хлопает в ладоши, выплескивая свой гнев и унижение на подчиненных ему рабов:

– Вы всё слышали. Шевелитесь!

Измученная вереница рабов направляется к двери, и стоит последнему уйти, как Амара понимает, что не дала им времени даже на глоток воды. Ее захлестывает чувство вины. Она хочет позвать их обратно, извиниться, но не может. К своему ужасу, она готова расплакаться.

– Не стоило мне так поступать, – говорит она, не желая, чтобы Филос осуждал ее за эгоизм. – Они устали.

Филос не отвечает. Он смотрит на нее, и она видит, как ее собственная боль отражается на его лице. Амара не может остановиться.

– Я скучала по вам обоим, – шепчет она.

– Это моя мама? – спрашивает Руфина, разбивая напряжение между родителями, словно стекло. Голос у нее громкий и требовательный, какой бывает только у малышей.

– Да, милая, – восклицает Филос с преувеличенным энтузиазмом. – Покажем ей все, чему ты научилась? Я знаю, ты давно мечтала увидеть ее.

Последнее замечание, несомненно, рассчитано на Амару. В подозрительном взгляде, брошенном Руфиной на мать, не видно особого интереса.

– Нет.

Ребенок отворачивает пухлое личико, утыкаясь в шею отца.

– Я привезла вам подарки.

Амара поворачивается к сундукам, пытаясь скрыть отчаяние в голосе. Ей требуется время, чтобы найти нужную сумку, и неловкость момента усиливается из-за паузы в разговоре. Она замечает, как Филос делает шаг вперед, не зная, стоит ли ему предложить помощь, и тут, наконец, ей удается открыть застежку.

– Для тебя, любовь моя, – говорит она, протягивая дочери деревянную марионетку. – А еще у нее есть целая коробка платьев.

– Разве она не прекрасна? – Филос восторгается, а Руфина молча принимает подарок.

Он бережно усаживает их дочь, позволяя ей рассмотреть куклу. Мгновение Амара и Филос любуются своей малышкой, объединенные любовью к ней.

– А это для тебя, – говорит Амара, вручая Филосу красный зимний плащ. Она старательно изображает небрежность, но в самом подарке нет ничего небрежного. Этот плащ, пошитый из дорогой ткани у одного из лучших портных Рима, – результат болезненных воспоминаний о том, как Филос в одной тунике мерз в их прежнем саду.

– О, – выдыхает Филос, принимая плащ, явно потрясенный очевидной роскошью, заметной в каждом шве. – Спасибо. Но это слишком, правда.

Видя плащ в руках Филоса, Амара понимает, что он прав. Она преподнесла ему такой богатый подарок, что он никогда не сможет его носить. Плащ, подходящий свободному человеку, а не рабу. Филос видит разочарование в ее глазах.

– Ты так заботлива, Амара, – говорит он. – По-настоящему.

Она снова хочет что-то сказать, но не находит слов.

– Я думаю, мы должны показать твоей маме, чему ты научилась, – говорит Филос, присев перед Руфиной. – Ты можешь показать и кукле.

– Юлия, – отвечает Руфина, продолжая крутить свою игрушку. – Ее зовут Юлия.

– Ну, тогда ты можешь показать Юлии и твоей маме. Идем.

Втроем они проходят на кухню, которая кажется еще беднее и мрачнее, чем она осталась в памяти Амары. Она вспоминает, как пила чай за маленьким столиком с Британникой, когда была беременна Руфиной, и чувствует прилив тоски по прошлому. Филос просит ее сесть на табурет.

– Теперь, – говорит он, поворачиваясь к Руфине и переходя на греческий. – Почему бы тебе не рассказать своей маме сказку. Может быть, про лису и виноград.

Руфина явно не