Храм Фортуны - Элоди Харпер

Фламиний разбивает лагерь у озера Тразимено, и Амара читает, полная ужаса, поскольку знает, что Ганнибал следит за своим врагом с гор. Римские войска, не подозревающие о нависшей над ними опасности, располагаются далеко внизу, у воды, от которой расползается густой туман, когда финикийцы обрушиваются на них: «По крикам, раздававшимся со всех сторон, римляне, даже не видя ничего, поняли, что они окружены и что спереди и с флангов их уже атакуют, не дав им ни построиться, ни надеть броню, ни достать мечи».

Амара делает паузу, чтобы перевести дух, и Плиния пользуется ею, чтобы прервать ее:

– Не самая веселая история, не так ли? И прежде чем мы все погрузимся во мрак, столь же беспросветный, как положение бедного старого Фламиния и его солдат, думаю, нам стоит прерваться на ужин.

– Плиния! – восклицает адмирал. – Что ты творишь? Как раз сейчас будут слова консула! Они важны для обучения Цило. Над ними стоит задуматься.

– Я уверена, что ты сможешь рассказать нам о том, что именно сказал Фламиний, пока мы ужинаем, – возражает ему сестра. – Пока хватит.

Амара неуверенно переводит взгляд с одного на другую.

– Было бы, несомненно, интересно услышать ваши мысли по поводу прочитанного, – обращается она к Плинию, надеясь задобрить его.

– Ну что ж, ладно, – вздыхает Плиний. – Полагаю, есть смысл прерваться и обсудить текст. Пусть принесут ужин.

Плиния кивает одному из замерших в ожидании рабов, который тут же отправляется за едой. Амара с облегчением передает свиток другому стоящему рядом слуге. Она ничуть не сожалеет, что не нужно больше напрягать голос. Быстро подают ужин. Это жареный угорь, выращенный в собственном пруду Плиниев, с гарниром из лука и чернослива. Амара ковыряется в нежной мякоти угря, подслащенной фруктами. Как и всё в Кампании, блюдо полито ферментированным рыбным соусом, вкус которого ей все еще кажется немного резким.

– Так чему ты научился, юноша? – спрашивает Маркус у Цило. – Что ты думаешь о Фламинии?

– Он поступил опрометчиво, проигнорировав столько недобрых знаков, – отвечает племянник Плиния. – И он позволил Ганнибалу сыграть на своем темпераменте.

Плиний кивает:

– Хотя в конце он хорошо себя проявил – и мы бы это услышали, если бы кое-кто не спешил набить рот угрем.

– Что сказал Фламиний? – спрашивает Амара, опережая язвительный ответ Плинии.

– Он проявил огромную храбрость, – отвечает Плиний, закрывая глаза и цитируя по памяти. – Он сказал своим людям, что их положение таково, что не спасут ни клятвы, ни призывы к богам, лишь их собственные храбрые деяния: лишь мечом можно проложить путь по телам поверженных врагов, и чем меньше боишься, тем меньше, в общем, опасность.

– Удалось ли Фламинию победить вопреки всему? – спрашивает Амара.

– Нет. Последовала резня. Пятнадцать тысяч солдат были убиты в тумане. Сам Фламиний пал от руки Дукария, пронзенный копьем.

– О, – потрясенно выдыхает Амара.

Маркуса смешит комичное выражение смятения на ее лице.

– Битва при Тразимено – одно из самых знаменитых поражений в римской истории. Сейчас уже поздновато разочаровываться.

– Нет ничего постыдного в незнании, – мягко замечает Плиний. – И нет ничего лучше, чем признать свое невежество и учиться. Всегда.

Маркус склоняет голову, соглашаясь с упреком:

– Конечно.

– Но ведь консул сказал правду, дядя, не так ли? – вступает Цило. – Страх – самый большой враг.

– Преодоление страха – вот сражение, что мы выдерживаем ежедневно. И не только на войне. – Плиний размахивает вилкой с угрем, подчеркивая свои слова. – Представьте себе все великие подвиги, не совершённые из-за страха, все жизни, прожитые наполовину. Храбрость – вот что отличает настоящего мужчину. – Он ласково смотрит на сестру: – И женщину тоже.

Наступают сумерки. В саду вдоль ленты декоративного пруда висят фонари, бросая отблески огня на воду и серебристые листья и позволяя остальному миру тонуть во тьме. Столовая – словно яркий свет в ночи, маяк в море мрака.

– Ну и как же оценить Фламиния, – спрашивает Амара, – учитывая, что он был и храбр, и глуп?

– А ты как полагаешь? – Плиний с улыбкой возвращает ей вопрос.

Амара задумывается. Перед глазами проносятся образы давно умерших людей консула, в ужасе застывших посреди тумана, в который завел их командир. Она вспоминает свою жизнь в «Волчьем логове», то, как Феликс подвергал ее опасности – а ведь у него не было недостатка в храбрости, лишь в сострадании.

– Я думаю, в том, как он относился к собственной жизни, была храбрость. Но он поступил неправильно, погубив столько других людей. Это непростительно. – Амара смотрит на Плиния, на его искреннее, такое дорогое ей лицо, черты которого сейчас смягчает свет лампы. – Однажды ты сказал мне, что эта жизнь – все, что у нас есть. И что после нее ничего не будет. В таком случае тем более нужно беречь ее.

Улыбка Плиния становится шире.

– Я рад, что ты так внимательна. – Он поворачивается к племяннику: – А каково твое мнение? Ты столь же суров, как Амара?

Но стоит Цило открыть рот, как их разговор прерывается звоном посуды, которой уставлены низкие бронзовые столики. Амара замирает, глядя на звенящие тарелки, но не успевает толком испугаться, как все успокаивается. Небольшое сотрясение земли. Все смотрят друг на друга, не слишком встревоженные, но настороженные – вдруг случится что-то худшее. Они замирают в ожидании, пока, наконец, Плиния не нарушает повисшее молчание, потянувшись за вином:

– В последнее время у нас было несколько таких случаев.

– Совершенно нормально для Кампании, – говорит Плиний Маркусу. – Нам не о чем беспокоиться. – Он снова поворачивается к Цило. – Итак… Фламиний?

Амара наблюдает за юношей, делящимся своими размышлениями с заботливой матерью и дядей, и старается подавить нарастающее беспокойство. Землетрясение и все эти разговоры о страхе заставили ее вспомнить о Руфине, об угрожающей ее дочери опасности в лице шантажиста Феликса. Строки письма Филоса с упоминанием расходов, возникших по непредвиденным причинам, снова тревожат ее. Оставаться здесь, в Мизене, надолго – значит избегать проблем, а точнее, проявлять трусость. В конце концов, что страшного в том, что она увидит свою дочь? Или Филоса?

Мысль о них обоих навевает на нее невыразимую тоску. Так бывает всегда. Чем ближе она к Помпеям, тем труднее не вспоминать о том, чем она пожертвовала. Амара прикрывает глаза рукой и понимает, что Плиния наблюдает за ней.

– Кажется, ты немного устала, моя дорогая, – ласково произносит сестра адмирала.

Обернувшийся Плиний разглядывает Амару, словно новый экземпляр, который нужно изучить для его «Естественной истории».

– Что ж, море может утомить тех, кто к нему не привык. Когда мы дочитаем отрывок про битву до конца, тебе, наверное, стоит отправиться спать. Не хочу, чтобы Деметрий подумал, что я