Храм Фортуны - Элоди Харпер

Амару. Комната великолепна и вполне может соперничать с любой в доме Деметрия. Но Амаре неинтересно разглядывать яркие сцены с Венерой на выкрашенных в алый стенах. Вместо этого ее внимание привлекают сбитые комом простыни и покрывала, почти сползшие на пол. На кровати лежит Сатурия, все еще в одежде.

– Как она умерла?

Даже не будь она дочерью врача, Амара могла бы не задавать этот вопрос: тело Сатурии кричит об ответе. На ее стройной шее четкие отпечатки.

– Мирно, во сне, – шепчет служанка. – Никто из нас не понимает, в чем дело.

– Ясно, – говорит Амара, не отрывая взгляда от тела убитой девушки в окружении следов жестокой борьбы. – Тогда именно это я и скажу всем, кто меня спросит. – Она придвигается ближе к служанке, заставив ту оцепенеть от подавляющего соседства. – Но сейчас, когда мы вдвоем, прошу, не оскорбляй меня.

– Он всегда был жесток с ней в постели, – бормочет женщина. – Возможно, это был несчастный случай.

Амара резко отворачивается, скрывая навернувшиеся на глаза слезы. Сатурия не была ее подругой, но девушка не заслуживала этого. Она умерла, не успев даже пожить, ее яркую живость уничтожил жестокий, эгоистичный человек. Как будто она совсем ничего не значила. Амара моргает, разглядывая витиеватую роспись из виноградных лоз и цветов на потолке. Эта позолоченная комната совсем из другого мира, нежели убожество и мрак «Волчьего логова», но ей кажется, что Домициан был ничуть не лучшим хозяином, чем Феликс. На нее накатывает волна отвращения к себе. Амара прекрасно понимала, каким человеком был Домициан, но все равно лезла в жизнь Сатурии, подвергая ее опасности. И ради чего? Чтобы рассказать Деметрию то, что он и так знал: что брат императора – коварное чудовище.

Она подходит к кровати и встает над Сатурией. Осторожно закрывает ее налитые кровью глаза – и мертвая девушка становится похожей на живую, как будто и вправду спит.

– Вас коснется скверна, – замечает служанка в дверях.

– Я не боюсь. Мой отец всю жизнь провел между живыми и мертвыми. Я знаю обряды очищения. – Амара смотрит на Сатурию в поисках хоть каких-нибудь слов, кроме извинений, которые не может произнести вслух. – Сатурия, – говорит она, обращаясь к ней по-гречески, – пусть очаруешь ты Персефону, царицу мертвых, своей красотой. Пусть обретешь ты покой в подземном мире. И пусть ты меня простишь.

Деметрий не сразу приглашает Амару в кабинет, когда она возвращается домой. Он также не улыбается в знак приветствия, когда она входит.

– Ее подарок был отправлен до того, как ты до нее добралась, – говорит он, указывая жестом на флакон с дорогими духами, стоящий на столе. – Она извинилась за ошибку с паланкином.

Амара в недоумении смотрит на бутылку:

– Что?

– Она, должно быть, рассказала тебе о духах? – Деметрий нетерпелив. – Это компенсация от Сатурии за прошлый вечер.

– Сатурия мертва.

Если бы не ужас ситуации, потрясенное выражение лица Деметрия было бы почти комичным.

– Мертва? – повторяет Деметрий.

– Да, – говорит Амара, и на глаза ее наворачиваются слезы. Через мгновение она берет себя в руки, не желая плакать перед патроном. – Она была задушена в своей постели прошлой ночью.

Амара берет флакон и открывает крышку, выпуская на волю знакомый аромат.

– Олеандр. – Она ставит пробку на место. – Они даже не пытаются скрыть, что содержимое ядовито. Любой дурак догадается. Это даже не попытка убийства – просто издевка.

– Ты уверена, что это олеандр?

– Конечно, уверена! – Амара огрызается, рассерженная отсутствием у него эмоций. – Что бы ты ни думал о моей чести или чутье продажной женщины, я надеюсь, ты доверяешь моим знаниям о растениях.

– Прости меня, каллиста.

– За что? За ее смерть? За то, что не поверил мне?

– За все это.

Деметрий весь съеживается, словно придавленный грузом раскаяния. Это старит его, рождая в облике неуверенность, которой Амара раньше за ним не замечала. Часть ее хочет успокоить его, вернуть ему прежний вид, но она слишком зла. Она скрещивает руки на груди:

– Даже представить не могу, какие сведения, выведанные у Сатурии, стоили этого.

– Никто не мог предсказать, что паранойя Домициана окажется настолько жестокой. Что он убьет женщину за столь незначительную оплошность.

– Я же говорила, что она его боится! Сколько было слухов о том, что он убивает тех, кто против него выступает?

– Это не просто слухи. – Деметрий трет глаза, словно не в силах смотреть прямо на Амару. – Полагаю, теперь мы хотя бы убедились в том, насколько он жесток.

– Уверена, это утешит семью Сатурии.

– Сейчас меня беспокоит не Сатурия. Сейчас меня волнует твоя безопасность.

Они оба смотрят на флакон с духами. Он дорого выглядит, выполненный из ярко-зеленого стекла, пронизанного серебром. По правде говоря, духи в нем вряд ли способны убить, если только их не выпить, но жестокость, скрывающаяся за этим подарком, пугает Амару.

– Что, по-твоему, мы должны делать?

Ее вопрос заставляет Деметрия выпрямиться, вновь обретя привычную уверенность.

– Дай мне обдумать все это.

Амара поднимается, понимая, что ее просят удалиться, но тут патрон протягивает к ней руку. Она подходит, и он крепко обнимает ее, целуя в макушку. Постепенно она позволяет себе расслабиться, прижимаясь к нему.

– Мне жаль, – повторяет он, но Амара все равно не в силах ответить. Деметрий отпускает ее. – Ступай. Я приду к тебе в сад чуть позже, если ты подождешь меня там.

Амара оглядывается, прежде чем шагнуть в атриум. Деметрий сидит сгорбившись и держит в руках флакон с духами.

Амара ждет, а над головой ее сияет небо, и синева становится все глубже, как будто она плывет в открытое море. Она коротает время за шитьем, хотя сосредоточиться удается с трудом, и Амара часто замирает, глядя в пространство. Она окружена удобствами: каменная скамья, на которой она сидит, устлана дорогими тканями, и рядом стоит раб, готовый принести все, что ей нужно, по первому требованию. Стены, опоясывающие сад, так же прекрасны на вид, как фонтаны и цветы: они покрыты яркими фресками, изображающими растения. Нарисованные груши будто бы просят их сорвать, и цветущий зимой морозник клонит не по сезону тяжелые грозди.

Ничто из этого Амару не радует. Она все еще в спальне мертвой девушки, и стоит ей закрыть глаза, в попытке отгородиться от воспоминаний, как солнечный свет проникает сквозь ее веки, заливая все алым. Она злится на Деметрия за то, что он отправил ее к Сатурии, и еще больше – на себя за коварные игры, в которые ее втянули. В результате они лишь спровоцировали злость Домициана, еще более острую, чем прежде. Ей не следовало позволять Деметрию и Плинию помыкать собой. Она должна была отстаивать собственные