Храм Фортуны - Элоди Харпер

руку, касается перил у входа в знак благодарности судьбе за то, что добралась сюда, хотя опасность еще не миновала. Ей все еще предстоит убедить Сальвия открыть дверь в такой неурочный час, ведь он не ожидает, что хозяйка вернется таким образом – одна и без паланкина Деметрия, который так и остался в доме. Если Амара будет слишком уж неистовствовать, он может просто не обращать внимания на стук и крики, сочтя ее очередным назойливым прохожим.

Она стучит уверенно, три раза, и замирает в ожидании. Ответа нет. Амара снова стучит, уже громче, и снова ей отвечает тишина. Оглянувшись через плечо, она с опаской смотрит, не успела ли привлечь к себе ненужного внимания. И ее сердце замирает при виде мужчины, который стоит на другой стороне улицы, наблюдая за ней. Ужас охватывает ее при мысли, что его внимание, возможно, привлечено вовсе не стуком; может быть, он преследовал ее от самого дома Сатурии.

Амаре становится не до скрытности. Она снова стучит и громко зовет Сальвия, молясь про себя, чтобы тот услышал:

– Это твоя госпожа, Плиния Амара. Впусти меня, Сальвий!

Снова услышав в ответ тишину, Амара чувствует, что выдержка ее подводит. Не осмеливаясь оглянуться, она судорожно барабанит по двери:

– Это я, Амара! – Дверь открывается, и она вваливается домой практически без сил. – Закрой дверь, – кричит она Сальвию, хотя тот за ее спиной уже закрепляет в пазах засов.

– В чем дело? – Деметрий стоит в атриуме с непривычно встревоженным лицом.

Амара кидается к патрону, пряча лицо у него на плече и всем телом дрожа от пережитого на улицах ужаса.

– Не здесь, – шепчет он, подталкивая ее к кабинету.

Там Деметрий выпутывается из ее цепких объятий, усадив ее в кресло.

– В чем дело? – повторяет он. – Что на тебя нашло, что ты отправилась домой одна?

– Домициан заявился к Сатурии.

– Он угрожал тебе? – Пальцы Деметрия впиваются в крышку стола.

– Нет, но я чуяла опасность, – отвечает Амара. – Думаю, одна из служанок послала за ним после заявления Сатурии, что Октавиан и Веспасиан захватили власть, как и положено императорам. Она сказала, что у Домициана, возможно, не всегда будет меньше власти, чем у брата, и что тебе следует это учитывать. Я знаю, что предупреждение весьма неявное, но зато теперь понятно, что Домициан злоумышляет против Тита или, по крайней мере, подумывает об этом. Иначе она бы не посмела вести себя так нагло. Это все, что мне удалось выудить до того, как нас прервали, но если его предупредила именно служанка, то Домициан, должно быть, ужасно зол и встревожен несдержанностью Сатурии.

– Но сам Домициан тебе не угрожал? – Ее патрон хмурится. – И ты даже не подумала задержаться и попытаться разговорить его, чтобы узнать побольше?

– В борделе я научилась определять, насколько клиент безопасен. И знала, что он совсем не безопасен. Нутром чуяла.

Лишь произнеся это вслух, Амара осознаёт, насколько смешным ее страх может показаться тому, кто не привык выживать в «Волчьем логове».

– В борделе, – повторяет Деметрий, и Амара слышит разочарование в его голосе. – И потому ты сбежала. Потому что брат императора напомнил тебе какого-то пьяного матроса? Серьезно, Амара, я надеялся, что ты более разумна. Поддаться банальной женской истерии.

– Он заявил, что послал за моим паланкином, но это было не так, – возражает она. Деметрий молчит, и краска заливает лицо Амары при мысли, насколько он недоволен ее поступком. – Думаешь, нужно было остаться?

– Пусть он сыграл с тобой неприятную шутку, но этим, наверное, собирался лишь унизить тебя? – Деметрий ждет ее возражений и, не дождавшись, качает головой. – Тебе всего лишь нужно было остаться, пока слуга оповестил меня и я бы послал за тобой. А не поддаваться безумному порыву, отправившись домой в одиночку.

– Он отпустил стражей, которых ты нанял. Невозможно было понять, что он замышляет!

Деметрий раздраженно всплескивает руками:

– И поэтому ты решила идти через Субурру в одиночестве? Чутье бывшей проститутки победило здравый смысл? Я не верю, что Домициан причинил бы тебе вред, Амара, но настоящее чудо, что на ночных улицах над тобой не надругались. Если не хуже. – Он хлопает по столу, позволяя раздражению перерасти в гнев. – Ты больше не проститутка в борделе; ты не ходишь по ночным улицам без сопровождения. Что угодно могло случиться, что угодно. Неужели ты совсем не заботишься о своей чести? Не говоря уже о моей!

Амара встает, отталкивая кресло:

– Ты не веришь, что он мог причинить мне вред? Как это мило, судить обо всем со стороны, не рискуя собственной шкурой. Что же до чести, когда это она стала тебя так заботить?

Деметрий тоже поднимается, разгневанный не меньше нее.

– Нет. – Амара выставляет руку, чтобы остановить его. – Не стоит.

Она отворачивается и выходит из комнаты, не желая слышать слов, слетающих с его приоткрытых губ.

ГЛАВА 6

Он был не только крайне жесток, но и в своей жестокости непредсказуем и изобретателен. За день до того, как распять слугу, он пригласил того в покои и усадил рядом с собой на диван, а затем отослал довольного и счастливого.

Светоний о Домициане. О жизни двенадцати цезарей

Амара лежит в постели и смотрит, как бледные нити света на потолке расширяются и становятся ярче с восходом солнца. Она не пытается встать. Эту комнату Деметрий создал для нее через год их совместной жизни. Богиня – покровительница ее родины, Афина Паллада, переходит со стены на стену, созерцая легендарные деяния героев под ее эгидой. Амара была тронута, когда Деметрий впервые привел ее сюда, желая показать ей заказанную работу, и сделал самый лестный комплимент из всех прежде звучавших: «Пусть богиня стратегии благословит самую умную женщину в Риме».

Вскоре после этого у нее случился первый выкидыш. Они никогда не говорили об этой трагедии; Деметрий так и не стал для нее тем, с кем можно поделиться своей болью. Богиня Аттики с противоположной стены все еще в тени, но Амара знает, что изображено на картине. Афина направляет Одиссея, самого бесстрашного из людей, посылая северный ветер, чтобы герой быстрее пересек море. Хитрость всегда была тем качеством, которое больше всего восхищало Деметрия в Амаре, но она надеялась, что со временем в их отношениях нежность потеснила расчет.

«Неужели ты совсем не заботишься о своей чести?»

Слова ранили, засев в груди занозой. Она и сама не понимает, почему так расстроилась. Может быть, она и впрямь поддалась порыву, сбежав в ночь под влиянием чутья проститутки, как едко выразился ее патрон. Но, снова вспоминая улыбку Домициана, она чувствует, что он желал