Храм Фортуны - Элоди Харпер

Усилием воли она подавляет гнев, не желая злиться на мужчину, выбранного ею в спутники жизни, но чувства, поднявшиеся на поверхность, не так-то легко подавить. Амара не может удержаться от подозрений, что ее патрон рассказал ей далеко не все о могущественном человеке, за которым отправил ее шпионить. Сначала Деметрий утверждал, что нет нужды торопить ее дружбу с Сатурией, она просто пригодилась бы для того, чтобы под видом друга проникнуть в лагерь Домициана. Но совет Плиния воспользоваться плодами этой дружбы поскорее свидетельствует о том, что им известно что-то о конкретном заговоре Домициана. Разочарование скребет в груди, как проглоченная косточка оливы. Неприятно понимать, что тебя используют, особенно если приходится плыть по течению, не зная толком, где поджидают подводные камни.

И вот они в аптеке, ради чего она и выбралась из дома. Амара хочет запастись дорогим травяным настоем, смягчающим кашель, который беспокоит Деметрия в холодные месяцы. Она делает глубокий вдох, вбирая в себя запахи сушеного тимьяна и лаванды, висящих над дверью. Лавандой всегда пахнет от Деметрия. Она вдруг представляет его, расслабленного, на ужине с Плинием – и раздражение стихает; он намного более добрый и щедрый патрон, чем Руфус. Она убеждает себя, что ее жизнь в Риме полна удовольствий. Большинству людей никогда не видать подобной удачи. На мозаике у ее ног изображена Флора с букетом первоцветов. Амара переступает через богиню, надеясь сохранить ее благоволение.

Этим вечером на ужине с Сатурией Амаре трудно сосредоточиться. Она завороженно наблюдает за собеседницей, которая как будто разделилась надвое. Настоящая женщина расположилась на диване напротив, а позади нее столь же непринужденно разлеглась еще одна Сатурия, на этот раз изображенная в виде Елены Троянской. Красивейшая в мире женщина, возможно, не самый утонченный выбор для столовой в доме куртизанки, но эффект все равно впечатляющий. Должно быть, Сатурия велела художнику скопировать ее позу и взгляд для создания подобной иллюзии. Изображенные на других стенах сцены из жизни Елены позволяют Сатурии показать свое тело в самых соблазнительных позах. В начале истории изнасилование Леды Зевсом, принявшим форму лебедя, – момент зачатия Елены, – затем свадьба с Менелаем в Спарте, ее похищение Парисом, чествование на пиру в Трое, горе при виде безжалостного разрушения города и, наконец, возвращение к Менелаю в целости и сохранности. На всех изображениях тело Елены сияет той же ослепительной белизной, что и паста, которую Сатурия наносит на кожу, а значит, всякий раз именно оно бросается в глаза.

Похищение изображено в самом интересном ви́дении. Здесь лицо Елены непроницаемо, губы лишь слегка изогнуты, отчего непонятно, улыбка ли это, и она не обращает внимания на Париса, вместо этого встречаясь взглядом со смотрящим. Амара припоминает, что именно такое выражение появляется у Сатурии на лице, когда ее спрашивают о Домициане. Кажется, будто изображение высмеивает не только Менелая, но и попытки Амары вызнать секреты Сатурии.

Слегка откинувшись на спинку дивана, Амара вспоминает Феликса и те времена, когда ей довелось наблюдать, как ее бывший хозяин лестью и вниманием добивался своего от клиентов, как-то умудряясь очаровывать их, несмотря на всю очевидность его волчьей сути. Пусть его она ненавидит больше всех в целом свете, но те навыки манипулирования, которым она у него научилась, помогли ей выжить. Вот и сейчас Амара использует одну из самых гадких уловок Феликса, на которую тот неоднократно ловил Викторию, и делится весьма личными на вид подробностями своей жизни, чтобы вызвать собеседницу на откровенность. Сатурию, очевидно, крайне интересуют истории о борделе, и Амара начинает именно с них. Дождавшись, пока Сатурия выпьет пару бокалов вина, Амара постепенно переходит от собственных сексуальных подвигов к вопросам о ее опыте. Она сочувственно кивает, когда Сатурия жалуется на мужа-патриция, за которого ее выдали в четырнадцать: он слишком часто искал развлечений вне дома, чтобы его жена не чувствовала себя забытой и заброшенной.

Амара делает вид, что потягивает вино из бокала, а сама тем временем, незаметно для Сатурии, сплевывает его в складки скатерти. Еще один урок, который она усвоила, наблюдая за Феликсом: никогда не напивайся, но непременно постарайся напоить собеседника. Она указывает на фреску с покинутым Менелаем:

– А твой муж навещает тебя в Риме?

– Глупый вопрос. Полагаешь, что ему будут рады в этом доме? – От вина щеки Сатурии пылают и глаза блестят слишком ярко.

– Без него твое положение намного лучше. – Амара кивает. – Интересно, может ли оно еще улучшиться теперь? После отъезда Береники ты могла бы попытать счастья.

– Ты не задумываясь отдаешь предпочтение одному брату перед другим.

– Из них лишь один – император. – Амара улыбается. – Нечего и сравнивать. Нельзя винить женщину за тягу к власти.

Сатурия смеется:

– Этим ты себя утешаешь, когда ложишься в постель с Деметрием? – Она указывает на камею с Афиной на шее Амары. – Полагаю, в награду ты получаешь кучу подобных безделушек. Хотя вряд ли он тебя часто беспокоит, в его-то возрасте.

– Мой предел мне известен, – отвечает Амара. – Я не так молода, как ты, и не так красива. Но мне интересно, почему бы тебе не метить повыше?

– Ты, похоже, считаешь меня вероломной. К тому же разве можно с уверенностью сказать, кто самый могущественный? Фортуна нередко осыпает дарами того, кто осмеливается крутить ее колесо.

За спиной Сатурии Амара замечает светловолосую служанку, уставившуюся на свою госпожу намного пристальнее, чем полагается рабыне. От этого зрелища Амаре становится не по себе, но она так близка к тому, чтобы разузнать побольше о намерениях Домициана, что просто не может остановиться.

– Мы поэтому посещали ее храм? Ты молила ее о возвышении своего патрона? – спрашивает Амара небрежно, увлекшись ощипыванием виноградной грозди.

– Фортуна была любимой богиней Юлия Цезаря. Она покровительствует всем великим людям.

Амара вспоминает о Цезаре, убитом прямо перед храмом богини, которой он поклонялся, но вслух ничего не говорит. Лишь благочестиво поднимает глаза к небесам:

– Веспасиан доказал свою божественную суть.

– Веспасиан захватил власть. Как и Цезарь. Как и Октавиан. Как и все императоры, достойные Рима. Возможно, Деметрию следовало бы помнить об этом. – Сатурия пьяна не только от вина, но и от воображаемой близости к величию. Она самодовольно смотрит на Амару. – Он мог бы заметить, что награда выше, если играть по-крупному.

Светловолосая выскальзывает из комнаты так тихо, что Сатурия этого не замечает.

Амара так близка к цели, что невольно подается вперед:

– Мне считать это предложением моему патрону?

Это серьезный просчет.