Гейне. Двойная игра - Анатолий Олегович Леонов

Демьянов сел и с любопытством посмотрел на «ряженого клоуна».

— Инженер, — спокойно ответил он.

Спокойствие молодого человека еще больше распалило старика.

— А скажи мне, инженер, ты же с той стороны? Почему ты до сих пор не убил Сталина?

— Я?

— Да. Лично ты, мерзавец.

Демьянов поднялся с места и бесстрастно развел руками:

— Наверное, потому же, почему этого не сделали вы с этой стороны. Не смог.

Старик сжал кулаки и, потрясая ими перед лицом Гейне буквально заверещал высоким фальцетом:

— Как смеешь так разговаривать с полковником? Я вздерну тебя на крыльце!

Нервы разведчика поистине были выкованы из стали. Он просто подошел к белогвардейцу вплотную и, не меняя интонации, произнес:

— Послушайте, любезнейший. Умерьте свой пыл. Вы разговариваете со столбовым дворянином, который, в отличие от вас, не просиживал штаны в берлинских пивных, а все это время боролся с большевиками в их логове!

— Что?!

Пообещать какие-то дополнительные кары для противника старик просто не успел, так как дверь черного хода неожиданно отворилась, и в комнату вошли два эсэсовца. Тот, что постарше, был в чине гауптштурмфюрера, молодой — унтерштурмфюрера. При виде немецких офицеров с полковником произошли разительные перемены. Он вдруг как-то поник. Кажется, стал ниже ростом и даже похудел. Его лысина покрылась испариной, а глаза засветились собачей преданностью.

— Господин Жарков, — ласково выговорил по-русски гауптштурмфюрер, — можете быть свободны.

Полковник вытянулся в струнку и, чеканя шаг, молча удалился, даже не взглянув на своего оппонента. Гауптштурмфюрер проводил его ироничным взглядом и повернулся лицом к Гейне:

— Господин Демьянов, прошу за мной!

Эсесовец любезно показал рукой на открытую дверь. Гейне настороженно переступил порог комнаты и с удивлением увидел стол, сервированный для роскошного ужина. Гауптштурмфюрер при этом был самим олицетворением радушия.

— Господин Демьянов, — воскликнул он, улыбаясь, — мы связались с Берлином. Там вас прекрасно характеризуют. Отчего вы умолчали, что являетесь агентом нашей разведки?

Гейне выглядел смущенным:

— По сути, все это время мне некому было об этом сказать.

— Понимаю! В таком случае прошу к столу, господин Александр, коньяк, водочка!

Гауптштурмфюрер широким жестом обвел рукой обеденный стол. Унтерштурмфюрер услужливо откупорил бутылку немецкого картофельного шнапса и до краев наполнил хрустальные рюмки.

— За успех! — торжественно произнес гауптштурмфюрер. — Будем вместе работать! Некоторое время, господин Александр, вам придется побыть в концлагере. Прошу понять. Это необходимо. Мы отправим вас туда утром, а пока давайте ужинать, и вы нам коротко расскажете об организации «Престол». Не буду скрывать, нас она очень заинтересовала!

Глава двадцать вторая

Осень брала свое старательно, как хозяин, вернувшийся в дом после длительного отсутствия и заметивший вдруг, что все в доме за время его путешествия поменялось не в лучшую сторону. Осень — время серьезное. Шутить не любит. Это весна может спешить или опаздывать, а лето может вообще не прийти. Осень всегда приходит вовремя и неумолимо предъявляет свои права на природу вне зависимости, нравится это кому-то или нет.

Как и большинство людей, проведших свое детство на юге, стремительную и холодную северную осень Демьянов не любил. Он никогда не понимал, что может быть прекрасного в низком холодном небе, висящем над головой, в серых обложных облаках, то и дело проливающихся мелким противным дождем, в промозглом воздухе, в грязи и слякоти, преображающих все до неузнаваемости. Осень была ему чужда и враждебна. Но теперь все было иначе. Словно глаза пробудились от долгой спячки. Для себя он открыл золотую осень средней полосы! Открыл и удивился, как раньше не замечал, что это просто красиво!

Любование падающими осенними листьями японцы называют «момидзи» и по красоте приравнивают к традиции весеннего «ханами», знаменитого цветения сакуры.

Демьянов вдруг осознал, что начал понимать японцев. В осеннем шелесте листопада чудилось ему теперь что-то сдержанно-величавое и одновременно до слез печальное. Иной раз это был Offertorium из реквиема Иоанна Окегема, а в следующий — «Осенний вальс» Шопена. Он слушал прекрасную музыку, звучащую в душе, и счастливая улыбка не сходила с его лица.

Все это случилось потому, что рядом была она! И осень, и непогода, и музыка листопада — словом, все, что теперь приносило ему радость, было связанно с ней, с девушкой его мечты. Чудесной и неповторимой Танечкой Березанцевой. Кто-то сказал, что когда в сердце рождается любовь, то и осень наполняется яркими красками — и тогда вместо дождя замечаешь вокруг себя только разноцветные зонтики! Демьянов и Березанцева, кажется, сами не заметили, когда их отношения перешли от холодной враждебности к пылкой страсти.

Ведь безразличие бесстрастно, а чувства, какими бы они ни были, предполагают интерес. Если один человек раздражает и бесит другого, значит, по какой-то причине не выходит из головы, и тогда на смену враждебности легко приходит увлеченность и потребность к общению. А там один шаг до чувств иного уровня! Часто враг — это неверно оцененный друг, а соперник — потенциальный объект влюбленности. Саша Демьянов и Таня Березанцева своим примером лишь подтвердили эту старую, как сам мир, истину.

Взявшись за руки, они неспешно прогуливались по пустынным аллеям Новодевичьего кладбища, засыпанным пожухлыми, размокшими от ночного дождя осенними листьями. Денис Давыдов, Загоскин, Лажечников, Писемский — люди, не нуждавшиеся в представлении и после смерти, лежали рядом с никому не ведомой купчихой Бардыгиной и старой девой Надеждой Эзопиной, прожившей семь десятков лет и оставшейся в истории, выгравированной на могильном камне, просто дочерью титулярного советника.

С поэтом Плещеевым, историком Сергеем Соловьевым и философом Владимиром Соловьевым соседствовали почти забытый романист граф Салиас-де-Турнемир и совсем забытый драматург Николай Сушков. Смерть всех успокоила, но не уравняла.

Впрочем, когда-нибудь придет время, когда забудут всех. Пусть через сотню лет, пусть через тысячу, но все, послужившее источником их славы, канет в лету, исчезнет в бесконечности бытия, и сама память о тех людях сотрется или исказится до неузнаваемости. Видимо, таковы условия договора между жизнью и смертью. Джек Лондон как-то выразил свое удивление этим договором: «А ведь смерть добрая, — написал он, — только жизнь причиняет страдания. Но мы любим жизнь и ненавидим смерть. Это очень странно!»

— Гуляете, милостивые господа? — послышался за спиной высокий и резкий голос Глебова. — А я ведь к вам с приглашением. Борис Александрович и Надежда Ивановна нижайше просят к ним на чашку чая!

Взгляд старика, как, впрочем, всегда, был неприятно колючим и подозрительным. Демьянов и Березанцева переглянулись.

— Извольте! — кивнул Демьянов. — Рады составить компанию, уважаемый Василий Петрович! Правда, Танюша?

Вместо ответа Березанцева взяла «мужа» под руку и мило улыбнулась Глебову.

— Вот и прекрасно! Затейница Надежда Ивановна