Гейне. Двойная игра - Анатолий Олегович Леонов

Березанцева ответила ей с лукавой улыбкой:

— Это было так давно!

Воскобойникова зашлась от восторга.

— Господа, вы слышали? Эта девочка — ученица Великой матери Анастасии Теодориди, ее способности медиума превосходят все, что мы видели или слышали ранее!

Члены кружка на этот раз проявили куда больший энтузиазм. К Татьяне подошла какая-то длинноносая старуха в старомодном капоре с траурной вуалью, прикрывавшей только лоб и половину глаз.

— Вы знаете, дорогая, — произнесла она, кивая и шамкая беззубым ртом, — мы вызывали духов, которые говорили, что дух Ленина в загробном мире кается в совершенных им на земле грехах!

Воскобойникова ревниво отстранила полусумасшедшую баронессу от Березанцевой и вновь обратилась к собравшимся:

— Друзья! Думаю, очевидно, что место нашей гостьи не за столом, а в кресле посредника!

Надежда Ивановна подошла к ширме, отделявшей экстрасенса от остальных спиритистов и торжественным жестом пригласила девушку на старый потертый венский стул, гордо именуемый креслом.

— Quel plaisir et quelle joie de vous accueillir chez moi![24] — произнесла она на хорошем французском. И добавила, уже по-русски: — В этом кресле давно уже не было настоящего медиума!

Татьяна какое-то время пребывала в глубоких раздумьях, словно не замечая десятков заинтересованных глаз, направленных на нее. Наконец, надменно усмехнувшись, она величественно, словно принимая почести, прошла на предложенное ей место, оставив ошарашенных произошедшим Демьянова и Сидорова молча переглядываться между собой.

Глава девятнадцатая

Глебов оседлал табурет и принялся крутить ручку регулятора радиоприемника. В ту же секунду помещение наполнилось режущими слух звуками, инфернальным треском и пронзительным визгом. Василий Петрович быстро нашел нужную волну. «Минорный свинг» Джанго Рейнхардта и последующие за ним композиции, кажется, совсем не подходили к проводимому мероприятию, тем не менее все его участники за столом дружно взялись за руки и некоторое время пребывали в глубоком медитативном состоянии. Знал бы Великий Джанго, для каких необычных дел использовали его музыку, наверное, сильно бы удивился!

Удивительным образом все получилось! Шесть спиритистов за столом медленно и осторожно наложили пальцы рук на фарфоровое блюдце, и оно вдруг начало хаотично двигаться по доске Уиджи. Мадам Воскобойникова с апломбом плохого актера замогильным голосом произнесла:

— Мы призываем тех, кто хочет с нами говорить. Придите в мирном настроении и дайте нам знак вашего присутствия.

Блюдце на некоторое время замерло и стояло неподвижно, но вдруг сдвинулось с места, указав черной стрелкой на слово «Да».

— Дух! Можете ли вы дать знак своего присутствия?

Блюдце снова остановилось на слове «Да».

— Как вас зовут?

Блюдце опять двинулось по кругу, но на этот раз скорость его вращения увеличилась. Контактеры едва поспевали за ним и растерянно переглядывались между собой. Неожиданно из-за ширмы донесся высокий, слегка дребезжащий мужской голос:

— Ты знаешь меня. Я — Распутин!

Глаза Воскобойниковой округлились, словно готовы были выскочить из глазниц. Губы задрожали. Казалось, она вот-вот упадет в обморок.

— Отец! Это правда ты?

Из-за ширмы послышалась грубая ругань.

— Дура баба. Я это! Сколь говорить еще?

Воскобойникова растерянно переглянулась с остальными участниками и осторожно спросила, не отводя глаз от блюдца:

— Григорий Ефимович, можешь ли ты рассказать, что ждет нас впереди?

Блюдце «молчало», оставаясь неподвижным, зато из-за ширмы вновь донеслось ворчливое:

— Это кого — вас? Очень много умных развелось, а веры-то нет! Перемена центра из мира Земли в мир эфира заставила меня многое понять в связях между мирами. Тяжела была та задача, которую возложил на меня Отец Создатель, да, не всегда приходит человек в тело для исполнения Его велений в полном вооружении своих знаний.

— Скажи, что нужно сделать для спасения? — не выдержала Воскобойникова.

— Это просто. Надо взять мой крест на свои плечи…

* * *

Из-за ширмы послышался ехидный, каркающий смешок. Сидоров осторожно дернул завороженно застывшего Демьянова за рукав пиджака и прошептал на ухо:

— Кажется, Григорий Ефимович за двадцать с лишним лет пребывания на том свете закончил теософский факультет университета! Пойдемте, Садовской ждет.

Он кивнул в сторону желчного старика в инвалидной коляске, держащегося в стороне от собравшихся и внимательно смотревшего на них. Демьянов с волнением на лице подошел к Садовскому. Поэт встретил его с любезной, но холодной улыбкой.

— Борис Александрович, — произнес Сидоров, указывая рукой на молодого человека, — позвольте представить Александра Демьянова. Я говорил вам о нем третьего дня.

— Как же, помню. Рад знакомству, молодой человек! Дом поэта всегда открыт для новых друзей, даже если мой дом — лачуга, подобная этой!

Демьянов с благодарностью пожал поэту протянутую руку:

— Борис Александрович, я ваш давний и преданный поклонник!

Садовской невесело усмехнулся:

— Вот как? Неужели молодежь еще помнит меня?

Демьянов протестующе замахал руками и с чувством продекламировал:

— Екатерину пел Державин,

И Александра Карамзин,

Стихами Пушкина был славен

Безумца Павла грозный сын.

И в годы, пышные расцветом

Самодержавных олеандр,

Воспеты Тютчевым и Фетом

Второй и Третий Александр.

Лишь пред тобой немели лиры

И замирал хвалебный строй,

Невольник трона, раб порфиры,

Несчастный Николай Второй!

Лицо Садовского прояснилось, и на глазах выступили слезы сентиментального удовольствия. Он выглядел сомлевшим и расслабленным. Очевидно, что этот неожиданный экспромт молодого человека растопил ледок недоверия в сердце старого поэта.

— Вы хорошо декламируете. Вижу истинного дворянина и убежденного монархиста. Знаете, вы похожи на свою матушку!

Сзади тихо, как тень, подошел Глебов и молча протянул Демьянову руку, смерив его при этом недоверчивым, колючим взглядом.

— О чем речь?

— Рассказываю, что в прошлом был поклонником матушки господина Демьянова. — Поэт вздохнул и мечтательно закатил глаза: — Мария Николаевна — фрейлина двора. Первая красавица Санкт-Петербурга! Обожал ее безумно, но, как понимаете, чисто платонически!

Садовской еще раз вздохнул, болезненно улыбнулся и с ненавистью посмотрел на коляску, в которой сидел. В этом коротком взгляде отразилась вся его обида и презрение к окружающему миру. Быстро взяв себя в руки, он вернул благодушное выражение лица и как бы невзначай спросил Демьянова:

— Что сталось с вашей матушкой? Она жива?

— Она со мной. В Москве.

— Вот как! Хотелось бы мне ее увидеть!

…Время шло. В лампе с зеленым абажуром кончился керосин. Глебов принес другую, с синим. Демьянов и Садовской о чем-то увлеченно беседовали. Бесконечно долгий спиритический сеанс, казалось, не собирался заканчиваться. Вспотевшая Воскобойникова едва успевала записывать в протокол удивительные откровения посетившего их старца Григория, остальные спиритисты, закатив глаза, сидели за столом, взявшись за руки. Зрители зачарованно молчали. В старинных напольных часах ударили куранты. Стрелки показывали половину второго ночи. Пора было завершать сеанс.

— Есть