Гейне. Двойная игра - Анатолий Олегович Леонов

На Арбате не было ни заводов, ни фабрик. Не было кустарных артелей. Не работали кооперативы, последний из которых под названием «Московское объединение» в 1930 году был закрыт, а здание переделано и отдано под знаменитый «Торгсин». Не было здесь никаких грязных производств. Вообще никаких! Только магазины, парикмахерские, гостиницы и рестораны.

Выделялся разве что построенный в тридцать втором году на месте старой церкви Бориса и Глеба огромный арбатский рынок под стеклянной крышей на массивных деревянных арках. Занимал он в общей сложности целых семьсот квадратных метров и пах как любой рынок, торговавший сельскохозяйственной продукцией. Запах этот поднимал у прохожих настроение и возбуждал аппетит даже ночью, будучи закрытым, ибо, кажется, не спал никогда!

Рядом с рынком находился «Художественный электро-театр», один из первых московских кинотеатров, который со временем потерял вторую часть своего названия и остался просто «Художественным». Недалеко находилась станция метро «Арбатская», ради вестибюля которой разобрали по кирпичику еще один храм, церковь святителя Тихона Амафунтского. Храм не просто снесли, а переработали. Для этого в самой церкви был устроен небольшой бетонный заводик. Песок брали прямо из траншей, на камень шли церковные стены, подвозили лишь цемент. Так благодаря камнедробилке культовое здание превратилось в новую станцию метрополитена. Хорошо это или плохо? С одной стороны, Москва безвозвратно потеряла очередной объект культурного и исторического наследия, а с другой — без метро город захлебнулся бы в транспортном коллапсе в самой недалекой перспективе. В результате рациональность победила культ, а миллионы москвичей и гостей столицы от этого только выиграли!

Почти два часа Демьянов и Березанцева брели по спящему городу. Одни улицы сменяли другие. После Арбатской площади начались Кисловские переулки и улица Герцена, от которой до Брюсова переулка было рукой подать. Ночная прогулка неумолимо приближалась к концу. Все это время молодые люди почти не разговаривали. Демьянов шел сзади, держась на расстоянии пары шагов. Он слышал ровное и спокойное дыхание Тани, ощущал соблазнительный, сладкий и теплый аромат ее духов и мучительно искал предлог для дружелюбного или хотя бы миролюбивого разговора, но словно гири висели у него на языке, да и девушка не стремилась к доверительной беседе, отделываясь короткими фразами, не предполагавшими продолжения.

Наконец Демьянов не выдержал:

— Скажите по-товарищески, Таня, что это было? Только честно!

Березанцева обернулась и бросила на Демьянова удивленный взгляд:

— О чем вы? Не понимаю!

— О спиритическом сеансе.

Девушка загадочно улыбнулась:

— Давайте будем считать это сценическим этюдом!

Но Демьянова ее ответ не устроил.

— Вы правда медиум?

— Ничуть не бывало. Эти люди хотели обмануться — и обманулись. Я лишь подыграла их желаниям.

— Откуда тогда у вас столько познаний в столь специфической теме?

Таня остановилась и посмотрела на Демьянова своими большими грустными глазами.

— Они не во всем не правы. Моя мать действительно та, о которой говорила мадам Воскобойникова. — Березанцева невесело рассмеялась. — Мое детство прошло в тени легенд, окружавших мою высокодуховную родительницу.

Демьянов понимающе покачал головой:

— У вас, видимо, не очень хорошие отношения с матушкой?

Березанцева нахмурила брови:

— У меня? Никаких! Как себя помню, я видела в доме Великих магов и знаменитых парапсихологов, эзотериков всех мастей и пророков в своем отечестве. По ночам у нас проводились сеансы телекинеза и психокинеза. Мама наслаждалась всем этим до самоотречения, до беспамятства!

— А что потом?

— В какой-то момент она просто оставила нас с братом на попечение отца и уехала в Одессу, к «Великой матери» Анастасии Теодориди, заявив, что в прошлых воплощениях они были с ней в одном храме и теперь пришло время им воссоединиться!

Березанцева произнесла это с сарказмом в голосе. Очевидно, что боль, причиненная в детстве, с тех пор так и не утихла. Демьянов испытал в душе чувства, близкие к сочувствию и жалости, к этой язвительной и надменной женщине, благодаря случаю и руководству НКВД назначенной ему в жены.

— И вы не знаете, что с ней сталось?

— Понятия не имею.

Березанцева безразлично пожала плечами и остановилась около парадного подъезда красивого здания.

— Мы пришли!

Демьянов недоуменно огляделся. Оказывается, за разговором они незаметно для него оказались в Брюсовом переулке.

— Папа не спит, — кивнула девушка на два горящих окна на втором этаже. — Устали? Пойдемте, напою вас горячим чаем.

Предложение оказалось столь неожиданным, что Демьянов опешил.

— Как можно? — пролепетал он испуганно. — Так поздно!

Березанцева с иронией улыбнулась и распахнула дверь подъезда:

— Помнится, на квартире Садовского вы были куда решительнее!

Демьянов невольно покраснел.

— Все же поздно!

— Скорее рано.

Девушка решительно взяла Александра за руку и почти силой втащила в подъезд.

— Идите смело. Во-первых, папе вы почему-то понравились. А во-вторых, кто-то должен рассказать обеспокоенному отцу, что его любимая дочь была под охраной благородного рыцаря.

Глава двадцать первая

Молчаливый унтер-офицер в форме обершарфюрера СС завел «инженера» в маленькую комнату на втором этаже здания и, не произнеся ни слова, вышел, плотно затворив за собой дверь. Демьянов осмотрелся. Комната была почти пуста. Только стул и старая школьная парта у двери запасного выхода, ведущего неизвестно куда. Зато на крючке для одежды висели сразу два пистолета-пулемета MP-40, а к боковому наличнику двери был прислонен карабин 98k, весьма вероятно, с полной обоймой. Гейне внутренне усмехнулся такой незамысловатой провокации.

«— Очередная проверка, — подумал он. — Отчего так наивно? Или предлагают сразу покончить с собой? Глупо! Видимо, что-то придумали. Главное, не сорваться сейчас! Терпеть и ждать. Игра только началась».

На парте лежал обрывок старой газеты Völkischer Beobachter[26] за 5 августа 1941 года. Демьянов, чтобы как-то скоротать время, пробежал глазами статью нацистского пропагандиста, не имеющую начала и конца. Речь, судя по всему, шла об одном из многочисленных концентрационных лагерей, устроенных фашистами на наших оккупированных территориях.

«…Нам бросилась в глаза смесь наций, настоящий людской зверинец невероятной пестроты… — писал немецкий журналист. — Это является как бы частью многообразия огромного государства большевиков и смеси его народов, рас, сосредоточения низменного человечества, настоящих подонков человечества, того, что нужно Сталину».

Читать дальше Демьянов не стал и положил газету обратно, лег на сиденье старой парты, на которой чья-то неравнодушная и твердая рука вырезала перочинным ножом: «Солоха дура».

* * *

Разведчик даже не успел подумать о сложных отношениях автора данного эмоционального дендроглифа и безвестной Солохи, как входная дверь с треском распахнулась и в комнату ворвался толстый лысый старик в форме полковника царской армии.

— Ты чего здесь развалился, сволочь? — с места в карьер заорал тот, брызжа слюной ярости. — Я спрашиваю, почему ты развалился тут, как собака,