Игра перспектив/ы - Лоран Бине

Марию в образе Венеры, и упорно твердит о «Снятии с креста», которое якобы отправила в Прато. Сестра Екатерина де Риччи, в свою очередь, категорически отрицает, что получила «Снятие…», и отказывается говорить, какую картину и по какой причине сожгла. Одна заявляет, что невиновна, другая, похоже, убеждена в виновности подруги. Сестра Плаутилла написала признание, я его для вас переписал: увидите, оно не помогает нам сдвинуться с места. Как понять, кто говорит правду? Я вернулся к письму сестры Екатерины, которое привело нас к сестре Плаутилле, и обнаружил в нем повод для размышлений, которыми хочу поделиться.

Что, если охваченное «разложением и похотью» тело, о котором она говорит, принадлежит не Венере, а испустившему дух Христу? Будь это сладострастная Венера, написанная с картона Микеланджело, с какой стати созерцающим тело «полагалось бы лить слезы при виде этого зрелища», когда задача живописца — изобразить так называемый «триумф любви»? Вы скажете, что сестру Екатерину, как и монаха Савонаролу, ее пастыря, верно, возмущает оскорбление чувства стыдливости, и она считает, что созерцающему подобное непотребство следует лить слезы со стыда. Такое истолкование приходило мне на ум, но я считаю его отчасти надуманным, ведь, по всей видимости, говорит сестра не о зрителях, а о персонажах картины — тех, «кто его окружает». И, кстати, кто же, по ее выражению, «впадает в экстаз»? На картоне Микеланджело, как и в версии Понтормо, рядом с Венерой и Купидоном только гримасничающие маски, аллегория коварств любви. Зато если согласиться, что Екатерина де Риччи говорит о «Снятии с креста», то все проясняется: в исступлении показана мать мертвого Христа и те, кто обычно ее сопровождает, — Мария Магдалина, Иосиф, Никодим и, быть может, пара ангелов, как знать… Если выбрать эту гипотезу, то не бесстыдство раздвинутых бедер Венеры заставляет негодовать монахиню, а блаженный вид Марии и других персонажей, которые, по ее словам, радуются смерти Сына Божьего (если допустить, что она говорит правду, то характер изображения можно было бы оправдать с теологической точки зрения, ведь жертва Христа несет искупление людям, хотя многих такая картина все равно бы шокировала, а преисполненных набожности церковников и подавно, как все, что противоречит традиции).

Кстати, ты ведь видел «Венеру» Понтормо: ты бы назвал ее тело «разлагающимся»? Конечно, восклицание Риччи «О, эта плоть!» к ней больше подходит. Но разве ненависть к плоти не присуща некоторым служителям Господа? Не ею ли был одержим Савонарола и ему подобные? Мне известно «Распятие» Бронзино с Христом, который, при всей своей телесной исхудалости, вогнал бы в краску не одну сестру.

И наконец, если имеется в виду «Венера» Понтормо, почему сестра Екатерина убеждена или изображает убежденность, будто произведение написано Плаутиллой? Есть какой-то условный знак? Или Рикки настолько несведуща в живописи? В общем, если мои предположения верны и в камине Екатерины сгорело «Снятие с креста» Плаутиллы, то мы идем по ложному следу.

80. Сестра Плаутилла — герцогу Флорентийскому Козимо I

Флоренция, 5 марта 1557

Я виновна, ваша светлость, коль скоро должна написать признание.

Виновна, что еще ребенком встретилась с Господом и сестрой Екатериной.

Виновна, что научилась находить в Писании благую весть, что пыталась ее понять и с ней сверяла правила жизни.

Виновна, что мечтала о мире, очищенном от скверны, идя по стопам брата Джироламо Савонаролы. Виновна, что вслед за ним пожелала творить дела во имя величия Господа, препятствуя людскому развращению. Виновна, что поборола гордыню и дала обет смирения. Виновна, что решила помогать ближним, заботиться о бедных и наставлять заблудшие души на праведный путь.

Виновна, что с юных лет училась рисунку и живописи, что не бросила в колодец кисть, врученную мне отцом. Виновна в настойчивости, проявленной в этом искусстве, и в том, что достигла некоторых успехов. Виновна, что захотела сравняться в этом деле с мужчинами.

Я желала смерти Понтормо, что правда, то правда. Когда я увидела фрески Сан-Лоренцо, первым моим позывом было схватить факел и все сжечь, но Господь удержал мою руку, ибо это стало бы святотатством в доме Его. Я осветила факелом стены и мало-помалу разглядела, как в этих формах, которые я сперва сочла творением дьявола, проступает нечто иное. Стоило взглянуть ближе, и ужас сменился восхищением. Пусть этот человек не отличается чистотой нрава, не Сатана вдохновил его. Я увидела, как в этом скоплении изогнутых тел, в чертах, искаженных страхом смерти и высшего суда, развертывается история человечества, его проклятие, искупление, спасение в еще более реальном и устрашающем виде, чем во всех моих снах, вместе взятых. Ощущение было как от проповедей брата Джироламо. При виде этих стен я вдруг пришла в исступление, как это случается с сестрой Екатериной. Я не бывала в Риме и, в сущности, мало знаю о жемчужинах Флоренции, но через тела и лица, написанные Понтормо, мне открылись сила и мощь, о которых я и не подозревала.

С этого момента мне захотелось учиться, в этом я также виновна. Каждый вечер я стала возвращаться и, дождавшись ухода Понтормо, неслышно проскальзывала за ограждение капеллы, где в свете факелов, обжигавших мне пальцы, созерцала формы, знавшие всё об участи и драме человеческой. Но было темно, а я каждый раз опасалась, что меня застанут. Мне так хотелось глубже проникнуть в тайны его искусства. Желание понять его технику прибавило мне смелости, я стала приходить к его жилью в надежде похитить какой-нибудь картон, чтобы он послужил мне образцом. Но Господу моя затея оказалась неугодной: то сам Понтормо был на месте, то его подмастерье, хотя тем вечером, когда тот меня застал, я-то твердо полагала, что на этот раз внутри никого и мне наконец удастся попасть в мастерскую, где должны храниться несметные сокровища, так что моя нога уже оперлась о первую ступень лестницы, когда молодой Нальдини высунул голову и до того меня напугал, что отбил охоту снова там появляться.

Но остановиться я не могла: формы, запечатленные аль фреско[90] на стенах, преследовали меня, отнимали сон, поэтому я вернулась в капеллу. В тот вечер, когда умер Понтормо, я увидела, что внутри горит свет, что художник не один, и отправилась к себе на площадь Сан-Марко. Мне не впервой было ретироваться несолоно хлебавши: слышать внутри голоса случалось и прежде, и тогда я поворачивала назад, не пытаясь ничего больше выяснить.

Вынуждена прервать письмо, ибо виновна также в том, что вывихнула плечо — стараниями тюремщиков, которые подвесили меня за руки, связав их перед этим