Игра перспектив/ы - Лоран Бине

за спиной, а затем несколько раз приподняли и бросили, чтобы я всем своим весом упала вниз. Господь пожелал, чтобы я снесла это испытание, и я благодарю его, ведь то, чему научили меня фрески Понтормо и его манера, столь же ценно, как если бы моим учителем был сам Микеланджело Буонарроти.

81. Винченцо Боргини — Джорджо Вазари

Флоренция, Приют невинных, 5 марта 1557

Мессер Джорджо, снова диктую ответ, будучи прикован к постели, ибо от творящегося что во чреве, что внутри черепа состояние мое решительно нелучшее. Тем не менее ко мне возвращается ясность сознания, и это побуждает немедля поделиться мыслью, возникшей у меня за чтением вашего письма: в отличие от вас, я бы не сказал, что признания сестры Плаутиллы нам ничего не дают. Ведь узнаём мы вот что: наведываясь в Сан-Лоренцо, она основательно изучила искусство Якопо. Не вы ли сами согласились с тем, что она одарена в имитации, упомянув великолепное «Рождество», копию, которую она сделала с работы Бронзино? Отчего бы ей не скопировать «Венеру» Понтормо? Или просто-напросто переписать лицо Венеры с чертами принцессы Марии? Да, в один из вечеров Нальдини застал ее, помешав пробраться в мастерскую Якопо, но разве у нее не осталось возможности сделать это в другой день?

Что до фрески в Сан-Лоренцо, переписанный фрагмент которой всегда виделся вам ключом к разгадке, здесь вывод напрашивается сам собой, поскольку внимательное исследование манеры живописца могло дать монахине то, чего ей не хватало, помимо мотива (по крайней мере, для убийства, если уж нам не понять, почему так странно выполнена правка) и удобного случая: она научилась изображать мужские тела.

Это не обязательно делает ее убийцей Якопо, я лишь хочу сказать, что не следует исключать ее из малого числа художников, способных сравниться с ним в совершенстве и имитировать его технику. Будучи в нынешнем своем удручающем состоянии и размышляя об этих живописцах, дабы отвлечься от собственных хворей, я решил, что потешу себя попыткой составить список и представлю его на ваш просвещенный суд.

Для начала следует исключить тех, кто может потягаться с Понтормо, но не живет во Флоренции или в момент убийства отсутствовал в городе: Микеланджело, Даниеле да Вольтерра сейчас в Риме, Тициан и Тинторетто — в Венеции, Сальвиати — во Франции. По правде говоря, наш город до того богат талантами, что и без них лист не останется пустым: Бронзино, Аллори, Нальдини, Бандинелли, придется добавить к ним Плаутиллу Нелли… и вас, мессер Джорджо, ибо не включить вас в список столь авторитетных имен было бы оскорбительным, ведь ни их таланту, ни репутации вам завидовать точно не приходится! Не знаю, вносить ли имя Челлини: этот плут — всего лишь ювелир, а не живописец, но не был он и скульптором до того, как отлил своего Персея, который, надо признать, всех восхищает и соперничает с Давидом Микеланджело.

82. Джорджо Вазари — Винченцо Боргини

Флоренция, палаццо Веккьо, 5 марта 1557

Благодарю, дорогой Винченцо, за вашу неоценимую помощь, неизменную даже сегодня, когда ваша душа как будто еле держится в теле.

Несколько замечаний к вашему списку у меня действительно есть. Согласен, что сведения, собранные за последнее время, не позволяют исключить из него Плаутиллу Нелли. Продолжив ваши блестящие размышления касательно остальных, придется признать, что мы упускаем из виду успехи Нальдини, и то же самое, если не в первую очередь, относится к Аллори, чьи ранние произведения уже выдавали многообещающий талант. Зато я, напротив, сомневаюсь, что Бандинелли, художник сложившийся и давно достигший зрелости, мог бы внезапно начать совершенствоваться и поднялся до уровня Понтормо.

Не могу с вами не согласиться, Винченцо: какими бы странными, отмеченными немецкой манерой, которая червоточиной въелась в разум Понтормо и, как видно, довела его до безумия, ни были эти сплетающиеся тела, подступиться к такому дано не каждому, и, несмотря на уязвленное самолюбие, должен признаться, что сам я едва ли сумел бы написать подобные фрески.

Остается Челлини, и это, что правда, то правда, случай не вполне ординарный. Не знаю, что сказать. Наверное, вычеркивать его не следует. Возможно, стоило бы прямо его спросить: «Мессер Бенвенуто, смогли бы вы написать точно такие же фрески, как в капелле Сан-Лоренцо?» Если ответит нет, при его-то тщеславии, ставшем притчей во языцех, значит, можно не сомневаться: он и есть убийца!

Однако хватит досужих домыслов. Чем дольше я рассматриваю ваш список, тем явственнее высвечивается в нем, выделяясь подобно позолоте на картине Джотто, одно имя. Чего бы ни стоило мне это произнести, единственный, вокруг кого непосредственно сходятся все известные нам условия, кто вернее всех приблизился к уровню Микеланджело, лучший ученик Понтормо, преуспевший в копировании учителя, от которого мы так долго не желали его отличать, это не кто иной, как Бронзино.

83. Аньоло Бронзино — Микеланджело Буонарроти

Флоренция, 7 марта 1557

По Флоренции прошел слух: я убил Якопо. Слух пустил Вазари. В самом деле, кто, кроме меня, мог бы переписать фрагмент фрески, столь точно подражая манере моего усопшего учителя? Не мне ли больше всех была выгодна его смерть, коль скоро герцог поручил мне завершить эту почетную работу? Что до Венеры, написанной по вашему картону, подменить ее лицо изображением принцессы Марии мне было бы раз плюнуть, ведь она не один месяц мне позирует, не так ли?

Но я и сам умею строить гипотезы. Да, Вазари заурядный художник, чье главное достоинство — в скорости исполнения, а иные назвали бы его мастером «абы как». Однако вам, любезный маэстро, не хуже меня известен закон природы, который даже самого посредственного художника не лишает мига озарения. Вам знаком его портрет Лоренцо Великолепного? Поразительная оригинальность для столь бледного живописца. Как лучший из мастеров может порой загубить картину, точно так же, должно быть, непременно случается, что и плохой художник за свою жизнь однажды проникается искрой гения и вдруг пишет нечто очень чистое, насыщенное вдохновением, хлынувшим из глубин его души, овеянное божественным дыханием, блистающее гармонией красок, наполненное персонажами таких совершенных пропорций, что они кажутся живее живущих, и благодаря всему этому одна картина, одна-единственная, внезапно возводит его в ранг величайших мастеров своего времени.

Лично я думаю, что Вазари был послан герцогом, чтобы уничтожить фреску Якопо, которая при всей необычайной красоте не отвечает духу времени: ныне Рим борется с наготой. Кто знает, как далеко зайдут зашоренные фанатики на Тридентском соборе?