Боги войны 3 - Александр Васильевич Чернобровкин

— Ни в коем случае! — заявил я без раздумий. — Как только литвины справятся с ливонцами, сразу нападут на Псков, а потом и на нас. Так что пусть воюют между собой, как можно дольше. Пожелаем успеха обеим сторонам!

Степенный посадник ухмыльнулся и сообщил:

— Вот мы тоже так решили.

— Вдобавок издайте указ, запрещающий моим тюфякам участвовать в войнах за пределами Новгородской земли без разрешения Госпо́ды. Мол, должна быть всегда наготове, под рукой, если вдруг на нас нападут шведы в отместку за Выборг, чтобы у меня была причина отказать князю Лугвению, — попросил я.

— Думаешь, нападут? — спросил Иван Александрович и зашелся в приступе надрывного кашля.

Я подождал, когда он закончит, и уверенно произнес:

— Нет. У них для этого маловато силенок в наших краях, а везти в Выборг и содержать там большую армию слишком накладно. Но вдруг смогут⁈ Вы, как люди ответственные, обязаны иметь это в виду.

— Вот мы и имеем! — улыбнувшись, согласился степенный посадник.

Думаю, радовался он еще и тому, что очухался после кашля. Во время приступов у него такой вид, будто прямо сейчас загнется.

Порешав политические и торговые вопросы, я занялся своими деревнями. В Лешино как раз закончили возводить ветряную поворотную мельницу. Я съездил на запуск ее. Аборигенов ветряной мельницей не удивишь, но то, что верхняя часть поворачивалась сама в нужную сторону, произвело впечатление. Да и качество муки тоже. Теперь к ним будут привозить зерно на помол из Новгорода, где богачи и следом средний класс постепенно привыкают кушать хлеб без песочка. В Мшаге уже приноровились молоть на моей мельнице свою и покупную рожь и продавать в городе муку, зарабатывая на этом больше, чем на зерне.

Последний сбор меда уже сделали. Пока этим занимались только новоселы. Местные не сразу просекли, насколько выгодно иметь собственную пасеку, потому что больше на борти ориентировались. Осенью подсчитали и не прослезились, конечно, но позавидовали. Мед из ульев продавался дешевле, зато было его намного больше. Новоселы быстро гасили долги передо мной и при этом жили лучше. У каждого лошадь и корова, а то и две. По нынешним меркам это крепкий хозяин. Еще одна лошадь — и богач.

Поля во всех четырех деревнях были удобрены, вспаханы и засеяны озимыми, в том числе овсом, как сидератом. Крестьян все еще корежит, когда приходится запахивать его, но приказ князя выполняют. После моего убытия из этой эпохи сразу перестанут. До некоторых полезных новшеств надо дорасти интеллектуально и духовно, иначе будут отторгнуты.

28

После бурного года наступили два спокойных. Литвины и поляки звали нас повоевать с Тевтонским орденом, если не всех, то хотя бы артиллерийскую батарею, но им отказывали, ссылаясь на шведов. Мол, собираются напасть на нас, подвозят войска в отстроенный Выборг. Это была правда, но не вся. Шведы просто увеличили гарнизон крепости, чтобы в следующий раз ее не захватили так же быстро. Официальных сообщений от них не поступало, но через купцов передали, что предыдущий комендант Ларс Густавсон, который напал на наши поселения и спровоцировал конфликт, был отправлен следующей весной в отставку, что больше такое не повторится. Уверен, что не врут. Их королеве Маргрете не до далеких русских земель, усидеть бы на троне. Вот когда шведы получат независимость и соберутся с силами, тогда и попрут на восток по старинной западноевропейской традиции.

После замены коменданта крепости Выборг и всплыли пропавшие сто двадцать бочек с беличьими шкурками. Ларс Густавсон привез их в шведский порт Висбю, что на острове Готланд. Точнее, привез он сто сорок шесть бочек мехов, заявив, что наменял их у корелов. Только вот к тому времени его соплеменник-купец Одд Гунарсон провел розыск и еще зимой узнал, что меха опять в крепости Выборг, что комендант выдает их за свои. В общем, в Висбю вора приняли под белы ручки и отвезли на королевский суд в Копенгаген. Что с ним было дальше, не знаю, но купец Одд Гунарсон передал мне благодарность через своего коллегу, который возил товары в Новгород.

Следующей зимой я прикупил еще одну деревню Ляпино, которая была верстах в шести от Лешино и на берегу той же речушки Веряжки, только на левом. В момент покупки в ней было семь дворов. Через полтора года — восемнадцать. Приобрел ее в приданое дочери Миле, которой тогда было всего семь лет, но жена уже заранее подыскивала ей мужа, перебирая сыновей князей и бояр или, на худой конец, посадников. Мнение девочки никого не интересовало, кроме отца. Я пообещал Миле, что выдам замуж за того, кто ей понравится, о чем примерная дочка тут же сообщила матери, сделав мою жизнь интереснее.

За неделю до Рождественского поста женили сына Ивана, которому уже пошел шестнадцатый год. По церковным правилам, пришедшим из Константинополя, священники венчали парней с пятнадцати лет, а девушек с двенадцати. Лейла подыскала сыну несколько достойных кандидатур, которые, видите ли, не понравились сыну. Смотрины проходили в церквах, куда девушка приходила с родителями на службу. Лейле сообщали, где и когда, и она приводила туда сына. Видел я одну из них, поэтому разрешил Ивану не слушать мать и не торопиться. Оказался прав.

Как-то осенью мы с сыном поехали с ревизией в Кунино и Мшагу. Обучал сына премудростям управления и агрономии. Насколько хорошо заходило первое, настолько же плохо второе. По пути встретили обоз из нескольких телег, нагруженных всяким барахлом. Это возвращался на зиму в свой дом в городе Константин Иванович, бывший князь Белозерский. Он побыл недолго князем в Пскове, не прижился там и вернулся в Новгород. Место было занято Константином Дмитриевичем, самым младшим из сыновей Дмитрия Донского, родившимся за пять дней до смерти отца. До этого он рулил в Пскове, хорошо зарекомендовав себя и как управленец, и как полководец. Вот его и пригласили в Новгород, надеясь таким способом обезопасить себя от его ненасытного старшего брата. Предусмотрительные новгородцы не стали прогонять и Константина Белозерского. Мало ли, вдруг пригодится⁈ Предоставили ему дом в городе и дали на кормление деревню Шатёрно, расположенную на правом берегу Волхова рядом с городом. Ее называли сельцом, потому что вместо церкви была господская усадьба, в которой князь с семьей проводил лето. Жена и дети умерли от чумы много лет назад. Выжила только младшая дочка Мария, с кормилицей которой, по слухам, сожительствовал князь. Девица сидела на передней телеге