Нерон - Конн Иггульден

Она собралась с духом и ответила:

– Я знаю, вы все желаете мне счастья. Гай, Друзилла, меня устраивает мой дом на Аппиевой дороге… мне там хорошо. Гай, если ты этого желаешь, я, конечно, приму твой подарок. Я обставлю новый дом и каждый раз, приезжая в Рим, буду в нем останавливаться… Но с твоего позволения, Гай, я сохраню и свой дом на Аппиевой дороге.

На этом Агриппина заставила себя остановиться. Ее брат мог пожелать что угодно. И если он будет настаивать, она ему подчинится, даже если это разрушит ее брак.

Агриппина ждала и старалась не обращать внимания на обращенный к мужу умоляющий взгляд Клавдиллы. Гай смотрел то на одну женщину, то на другую, но Агриппина знала – если он захочет, то проигнорирует их обеих. Глубоко в его душе, как и у нее, давно поселился холод. Возможно, Клавдилла со временем сможет смягчить его сердце, но пока этот холод никуда не делся.

– Хорошо, Агриппина, как скажешь, – согласился Гай, не скрывая разочарования.

Напряжение, повисшее в воздухе, сразу улетучилось.

Клавдилла сделала недовольное лицо и поджала губы, а император поцеловал ее, как родитель целует обидевшегося ребенка, чтобы тот перестал дуться, и сказал:

– Если Агриппина хочет жить за стенами города, я могу это понять. В конце концов, она недавно стала матерью, а маленьким мальчикам, таким как Луций, полезно лазать по деревьям.

– А я всегда буду рядом, Гай, – сказала Друзилла. – Покажешь мне новый дом? Не терпится поскорее его увидеть.

Она так разволновалась, как будто бы даже опьянела, а вот брат выглядел подавленным – похоже, ее согласие поселиться рядом было слабым утешением после отказа Агриппины.

Агриппина стояла очень тихо. Она чувствовала, что на нее оказывают давление, но не поддавалась. Если бы сказала хоть слово, если бы уступила, стала бы пленницей в этом доме, наполненном яростью Барбо, и ее ночи больше уже никогда бы ей не принадлежали.

Она незаметно ущипнула сына, тот заплакал, и у нее появился повод покинуть террасу.

– Ему нужно… – сказала она, даже не потрудившись договорить до конца.

Все понимающе закивали.

Агриппина поблагодарила императора и его жену, потом сестру с мужем и наконец подошла к дяде.

– Я увижу тебя на службе? – спросила она.

Клавдий кивнул. Он был самым благожелательным и добрым мужчиной из всех, кого она знала в своей жизни. В дяде не было того, что питало ее брата, возможно, поэтому ей всегда рядом с ним было так спокойно.

Агриппина повернулась к его жене Мессалине и увидела, что та смотрит на нее с недоумением.

– Твой брат потратил много времени на поиски этого дома.

Это было сказано с упреком, но тихо. Агриппина подумала, что никто, кроме нее с дядей, этого не услышал.

Клавдий покачал головой:

– Ну ладно-ладно, уверен, Агриппина з-знает, как для нее лучше.

– Спасибо тебе, дядя. – Она поцеловала его в щеку. – Я не сомневалась, что ты поймешь.

Игнорируя недобрый взгляд Мессалины, Агриппина удалилась с террасы.

10

С наступлением послеполуденной жары город становился сонным и душным. Дождей не было уже несколько недель, воздух обжигал, земля высохла. Август за свое долгое правление построил в Риме более сотни общественных бань, и теперь каждое утро в них было полно людей. Образовался даже вторичный рынок входных жетонов, устроен он был так: бедные приходили в самые ранние часы, а затем продавали свои жетоны более состоятельным горожанам, которые приходили после восхода солнца. Для императора Гая Юлия Цезаря эти шумные, бурлящие, переполненные бани символизировали его любимый город.

Он окинул взглядом каменные скамьи сената. На форуме за стенами сената кипела жизнь: шла бойкая торговля, кто-то спешил на работу, кто-то возвращался домой, кто-то расставлял свой товар. Для Гая долетавшие с форума звуки были фоном для государственных дел, а люди на форуме – жужжащими пчелами и снующими туда-сюда муравьями.

Насколько те люди отличались от сидевших перед ним на каменных скамьях? Одежды сенаторов, конечно же, были лучше одежд плебеев. Сенаторы были знакомы с сочинениями Вергилия и Гомера. Некоторые даже были способны командовать легионом в полевых условиях. Или их отцы когда-то командовали. Разницы почти никакой.

Но в этот день они слушали Гая Цезаря. Порой он задавался вопросом: они когда-нибудь задумывались о том, каким великолепным фарсом все это было на самом деле?

В эпоху Республики сенат был источником всех законов. А сто лет назад тезка Гая Юлий Цезарь присвоил себе власть издавать законы. Он был императором – полководцем. Диктатором, с правом совершать богослужения. Однако он не называл себя императором. В те времена римляне еще боялись возвращения царей.

Даже Август отказался от формального титула, хотя принцепс – по сути тот же император. Если нет никого выше – это и есть императорское правление.

А вот Тиберия мало заботили правила этой игры. Он был императором, какой бы титул, обращаясь к нему, ни использовали все остальные.

Этот сенат был нужен Гаю, чтобы управлять регионами и бюрократией империи. С помощью сенаторов он мог командовать в битвах, строить новые дороги, новые мосты и новые города.

Гай улыбнулся своим маленьким пчелкам, а они все как один смотрели на него и ждали, что он скажет. Некоторые еще называли Рим республикой, но звучало это вяло и неубедительно. Он был императором.

Если сенат выступит против него, он им всем кровь пустит.

Гай вздохнул и промокнул платком лоб. Платок и этот жест должны были напомнить сенаторам о Тиберии. С помощью таких мелочей он ими и правил.

Он облокотился на трибуну, на гладко отполированное тысячей рук дерево. Когда-то эта трибуна была частью карфагенского боевого корабля. С этой трибуны выступал Катон Старший и каждую речь завершал восклицанием: «Carthago delenda est!» Карфаген должен быть разрушен. И он был разрушен.

Гай и его предки заключили для Империи мир, здесь миллионы людей трудились и добывали славу Вечному городу. А за границами цивилизации другие племена жили как варвары, раскрашивали лица и тела в синие и красные цвета и приносили младенцев в жертву своим языческим богам. Это для них было сродни священному долгу…

Калигула снова улыбнулся, заметив, как некоторые сенаторы заерзали и осмелились переглянуться. Он намеренно заставлял их ждать, стоял с абсолютно непроницаемым лицом и наблюдал за тем, как держатся представители разных фракций, сильных и слабых. Люди, когда вынуждены молчать, очень хорошо раскрываются. Иногда ведут себя прямо как дети. Да, сенаторам определенно не помешает поработать над самодисциплиной.

– Вы оказали