Нерон - Конн Иггульден

Оставшись в комнате один, Гай сел на кровать и убрал с лица Клавдиллы мокрую от пота прядь волос.

Кожа ее была теплой, щеки розовые. Казалось, она вот-вот откроет глаза и увидит мужчину, который ее любил.

– Я должен был тебя уберечь, – произнес Гай. – Я думал, что смогу уберечь вас обоих… И я знал, как сильно ты хочешь этого ребенка. Это был сын, Клавдилла! Ты знала? Не помню, чтобы тебе кто-то об этом сказал…

Гай нахмурился, как будто пытался собраться с мыслями, потом встал, быстро подошел к двери и распахнул ее перед скорбящими у порога людьми.

– Сенатор Силан, войди, – позвал он и заметил, что отец Клавдиллы побледнел и даже загар не мог этого скрыть.

Отступив в сторону, он позволил Силану подойти к кровати. Пропустив сенатора вперед, Гай зацепился взглядом за маленький острый нож, которым расчленили его нерожденного сына.

Силан наклонился и в последний раз поцеловал дочь… И замер, почувствовав, как к горлу прикоснулось лезвие того самого ножа.

– Хочу, чтобы ты передал ей мои слова, – прошептал ему на ухо Гай. – Скажи Клавдилле – это был сын. И еще… скажи ей… все хорошее, что было во мне… умерло вместе с ней.

11

Гней Агенобарб был пьян. Большую часть утра он этого не сознавал, но, когда добрался до Марсова поля, ощутил вполне.

Пить он начал накануне вечером, то есть в первые часы после полуночи, и один, – а это, он по опыту знал, всегда плохо заканчивается.

Гней не помнил, как запрягал свою квадригу, как не помнил и большую часть дороги от поместья до поля за городом. Некоторые, когда напьются, начинают распевать песни, а вот он, напившись, становился мрачным и все глубже погружался в безрадостные думы. Затем засыпал или, что хуже, впадал в беспричинную ярость, а потом несколько дней напролет маялся от чувства вины.

Мысли об этом его угнетали. Он нахмурился и махнул рукой, в которой держал амфору с вином, как будто хотел продемонстрировать ее не существующей на Марсовом поле публике. Во времена Республики это поле было не просто площадкой для тренировок – здесь устраивали скачки, проводили игры, а также выборы консулов и жертвоприношения на различных празднествах и фестивалях…

Гней снова поднял руку с амфорой и припомнил те счастливые времена, когда все было намного проще. В прошлом императоры позволяли городу выходить за стены и благоволили друзьям. Так Марсово поле шаг за шагом утрачивало свойственную ему свободу. Его словно задушили, забрали и безжалостно растоптали всю его красоту и открытость.

Плохо соображая, Гней припомнил, что это было еще до его свадьбы. И он сам был счастлив до того, как Агриппина стала его женой.

Гней прикрыл глаза ладонью и натянул поводья. Квадрига остановилась.

– Простите, ребята, – пробормотал он и, намотав поводья на железный зацеп, прищурившись, оглядел поле.

На полу колесницы места хватало лишь для двух его сандалий, но он отлично удерживал равновесие и умудрялся прижимать бедром амфору с вином к борту колесницы. Кто-нибудь другой точно бы потерял амфору, но только не Гней. Он побеждал в гонках, и к победе его чаще приводило не столько мастерство колесничего, сколько умение балансировать.

В этот день поле не было пустым. Да, половина города жила под гнетом страха, причиной которого был брат его жены, но на Марсовом поле продолжали тренироваться команды колесничих. А как иначе? Они должны были готовиться для участия в зрелищах и фестивалях, которые устраивались раз сто в год, а значит, им надо было гонять подальше от скопища народа.

Гней улыбался, глядя на поднимавшиеся за колесницами клубы пыли. Эта жизнь осталась позади, и он искренне тосковал по ней. Когда-то он был одним из них! Бывало, воспоминания о тех временах тянули его назад, не так чтобы часто, а когда становилось тоскливо на душе. В такие дни он не просто пил, а напивался и, упившись, порой снова оказывался здесь, на поле, и словно со стороны смотрел на себя – молодого и уверенного в том, что мир устроен просто и правильно.

Он подбросил амфору высоко в воздух и с наслаждением услышал звук, с каким она разбилась о землю. Лошади фыркнули, как будто их тоже это обрадовало.

Боги – свидетели: Марсово поле – место славы, и над ним все еще витали запахи пыли и железа.

Гней вдохнул полной грудью и, чтобы не выпасть на ходу из колесницы, крикнул лошадям:

– Тпру!

Мир покачнулся. Но лошади, даже если бы он распластался на земле, не помчались бы вперед. Останавливаться по одному только слову – это первое, чему их обучает колесничий. Гней сотни раз видел, как молодые неопытные возницы бежали за своими пустыми упряжками, а лошади и не думали останавливаться, как будто хотели умчать подальше за горизонт.

Лошади – глупые твари, Гней это знал, но все равно любил их всей душой.

Прищелкнув поводьями, он пустил лошадей рысью. Четверка не была взмылена – по дороге к полю он сыпал проклятиями и то и дело отхлебывал вино, но лошадей не гнал. Вот эта амфора, насколько он мог припомнить, была второй. Или третьей. Одну он бросил в какого-то фермера… Значит, четвертая? А еще он наверняка останавливался, когда тошнило.

Гней рыгнул в кулак, проезжая через поле. Если смотреть вот так, то городскую стену справа и не увидишь. А там, за стеной, император окончательно сошел с ума: каждый день проливает кровь, выдвигает немыслимые обвинения и сеет ужас похлеще старика Тиберия. Гней не желал даже смотреть в ту сторону. Императора прозвали Калигулой. Гай Юлий Цезарь Германик. Гней хмыкнул. В семье его жены всех называли в честь умерших.

Приближаясь к стене, он проехал мимо новых домов и храмов, которым было дозволено там появиться. А за рекой уже разбили границы для нового цирка. Говорили, что и там будут проводить частные скачки. Да, новый цирк принесет больше денег командам, но рисковать жизнью или покалечиться только ради того, чтобы доставить удовольствие сенаторам или близкой родне императора… Гней тряхнул головой, поняв, что и он сам может быть причислен к этой компании. Агриппина уж точно из их числа. Он не видел ее уже несколько недель, такой важной особой она стала.

Гней старался удерживать линию обзора на средней дистанции, как будто, исключив из