Нерон - Конн Иггульден

притом что их сын топал по комнатам и совал в рот все подряд, пробуя на вкус, а когда у него это отнимали, кричал и закатывал истерики. И все же по сравнению с мужем-ураганом сын Агриппины был легким ветерком в ясный весенний день. И вот теперь она обнаружила, что какая-то ее часть скучает по этой буре по имени Барбо, но не смогла бы объяснить себе почему.

Сын сам, ни на что не опираясь, вышел из комнаты и, словно завороженный открывшимся ему новым миром, потопал дальше. Свои первые шаги он сделал всего пару недель назад, в дни похорон Гнея.

Агриппина нахмурилась. Сначала похороны Тиберия, затем похороны ее матери и братьев, а после – похороны мужа. За эти мрачные дни она насмотрелась такого, что хватит до конца жизни! Но хотя бы последнее событие, когда тело мужа поместили в усыпальнице его семьи, прошло тихо.

Зеленые тогда прислали венок. Агриппина его разорвала и в таком виде вернула команде. Они поначалу пытались из-за всего произошедшего на поле возбудить дело в суде. А потом, узнав, кем был Гней, и, что более важно, кем был ее брат, заткнулись и наверняка обмочились от страха. Да, это было настоящим чудом: все претензии Зеленых растаяли, словно соль в воде или снег под жарким солнцем.

Кто-то громко постучал во внешние ворота. Открыть должен был один из рабов.

Агриппина соблюдала траур: распустив волосы, носила черные одежды и не красила лицо. Не принимать гостей тоже было своего рода освобождением. Она поймала себя на том, что вполголоса благодарит за это Гнея, словно он стоит рядом и может ее услышать.

Да, она тосковала по нему даже больше, чем могла себе представить. Возможно, дело было в том, что между ними осталось слишком много недосказанного… Или в том, что Гней выступал в роли защитника жены. Он был человеком долга и потому всегда ставил ее жизнь превыше своей. Никто другой не мог защитить Агриппину от ее брата.

Гай после смерти Клавдиллы и неродившегося сына изменился настолько, что Агриппина даже содрогнулась, когда подумала об этом. Как только ее мысли потянулись к Риму, она тут же остановила их. Это можно было сравнить с наблюдением за притаившимся пауком, готовым сорваться с места.

Вообразив это, Агриппина почесала руку. Как же ее все раздражало! Гай! Для нее он все еще оставался тем милым Калигулой, которого она знала раньше.

Громкие глухие удары раздались снова.

Агриппина покачала головой – неужели в этом доме все спят и ничего не слышат? Она не может пойти к внешним дверям в таком виде, это должен сделать кто-то другой. Если бы Гней был здесь… При нем прислуга сразу бы забегала… Но Гнея не было.

Агриппина, будучи в трауре, могла целый месяц провести вдали от императора и не ночевать в его личных покоях. Эта свобода жить и спать в своем доме была для нее как глоток свежего воздуха. Даже Гай понимал, что вдова имеет право на скорбь по умершему мужу.

На протяжении всего этого месяца к ней в поместье ежедневно присылали различные дары и фрукты. В итоге, по ощущениям Агриппины, это превратилось в некий акт агрессии. Каждая корзина с дарами служила напоминанием о том, что брат рядом и ждет, когда она к нему вернется.

Все это время Гаю повсюду мерещились заговорщики. Он подвергал пыткам ни в чем не повинных граждан, пока те не соглашались с самыми жуткими обвинениями, лишь бы положить конец чудовищным истязаниям.

Агриппина была уверена в том, что брат обезумел и опасен, как замерший перед нанесением смертельного удара скорпион.

Она порой думала… хотя даже мысли об этом причиняли боль… Думала, что Клавдилла могла бы излечить Гая, пусть не до конца, но все же могла бы залечить его раны, унять ярость, послужить для него чем-то вроде целебного бальзама. Или его сын, если бы выжил при родах, смог бы пробудить в отце желание стать лучше. Именно рождение ребенка, как ничто другое, заставляет отца смотреть вперед, а не оглядываться на прошлое. И все это обрушилось… Эта нить оборвалась в один день и даже в один час.

Агриппина не могла бы сказать, что вернее: судьба затащила ее брата в новую, подобную кровавой мясорубке борозду или боги вернули на ту, которая была ему ими уготована.

Молодая жена Гая и его нерожденный сын были лишь проблесками вероятного будущего. Возможно, то, чему она была свидетельницей сейчас, то, чему был свидетелем Рим, и было Гаем, таким, каков он есть, и другим он просто не смог бы стать. Мысль не из приятных.

Послышались громкие шаги.

– Я в трауре, – раздраженно возвысила голос Агриппина. – Кто бы там ни желал меня видеть, пусть подождет еще день.

– Госпожа, я не мог его остановить, – сказал знакомый голос.

Агриппина, вздрогнув, обернулась.

Слуга раболепно поклонился, а мужчина рядом с ним стоял спокойно, не думал кланяться и вообще был похож на каменную глыбу.

– Госпожа, приношу извинения. Прости, что вторгся подобным образом.

– Центурион Итал, – сказала Агриппина, и внутри у нее все сжалось при мысли о том, что может означать его появление.

А он – Агриппина даже немного растерялась от такой реакции – покраснел и кивнул.

– Я бы никогда не явился без прямого приказа. Император повелел вернуть тебя. Время траура закончилось. Император желает, чтобы ты была рядом и прислуживала ему.

– Оставь нас, – сказала Агриппина домашнему рабу. – Найди моего сына и удостоверься в том, что он съел печеное яблоко.

Раб был счастлив покинуть комнату, где присутствовал преторианец в доспехах.

Итал снял шлем и зажал его под мышкой. Агриппина снова обратила внимание на его необычный медно-красный цвет волос. Ей даже захотелось к ним прикоснуться, и она сама удивилась такому желанию. Возможно, оно возникло потому, что Итал был добр к ней во время ее первого визита в императорский квартал Рима, или потому, что он сопровождал ее на Понце.

У Агриппины даже холодок пробежал по спине, когда она вспомнила о том острове. Выражение лица Итала тоже чуть изменилось, как будто он подумал о том же, что и она.

– Госпожа, похоже, судьба сводит нас в трудные времена. Или же во времена, когда мы должны сделать трудный выбор. Весть о гибели твоего мужа… Когда я об этом услышал… Это было очень тяжело… Я всегда им восхищался, всегда ставил на него на скачках… кажется, я уже говорил тебе об этом…

Агриппина слушала центуриона, а сама лихорадочно думала о