Нерон - Конн Иггульден

– Где он? Тот Зеленый?

– Мертв. Попал под колесо или под лошадь. Не знаю точно, никогда в жизни не видела ничего такого… Две лошади переломали ноги. Они пытались встать, но их копыта стали как тряпки. Такие вес лошади не выдержат.

Гней тихо выругался, проклиная себя последними словами.

Агри его убьет! Ради чего он вообще в это ввязался? Ради спасения женщины, которую прежде и в глаза не видел? Или чтобы доказать себе и всему миру, что еще не стар и может побеждать в скачках или простой драке? Жалкие потуги.

Гней даже представил лицо жены, то, как она хмурится и спрашивает: «Зачем ты это сделал, Барбо? Разве ты не понимаешь, какой вред причинил нам всем?»

Ему хотелось заплакать, но он не мог себе этого позволить, только не сейчас, когда эта женщина смотрела на него.

Гней сморгнул слезы и заметил, что она тоже изрядно пострадала: кожа на щеке была содрана, и женщина крепко сжимала запястье одной руки.

– Сломала? – спросил Гней.

Она продолжала всхлипывать, но Гней решил, что это шок от нападения Зеленых. Ему приходилось видеть крепких мужчин, которых после битвы или заезда на гонках колесниц трясло так, что доспехи дребезжали.

– Это неважно, – ответила женщина. – А ты? Ты почему вмешался? Ты ведь не знаешь ни меня, ни моего брата. Зачем рисковал всем ради моего спасения?

Гней хотел отпустить какую-нибудь шутку, лишь бы она расслабилась и перестала так напряженно на него смотреть. Но желание пошутить быстро растаяло, на смену ему пришли холод и пустота.

– Я не ради тебя это сделал, – наконец ответил Гней. – Ради нее.

Он хотел рассмеяться, но не смог – слишком больно.

Почему она плачет? Опасность миновала.

Гней попытался приподняться. Боль была такой острой, что он едва не задохнулся. Он посмотрел вниз и увидел вонзившийся в живот прямо под ребрами деревянный обломок колесницы.

То еще зрелище, но он почему-то ничего особо не чувствовал, наверное, вино в крови притупляло боль.

Накатила жажда. Такая сильная, будто он не пил целую вечность.

– Ну понятно, – сказал Гней. – Все плохо… очень плохо.

Пока говорил, ощутил, что дышать становится все труднее.

Проклятье.

Нет, боли он не боялся, но перспектива задохнуться совсем не привлекала.

Гней увидел, как женщина, прикрыв глаза ладонью, смотрит куда-то вдаль.

– Еще кто-то едет? – спросил он.

– Нет, сейчас здесь только мы.

Гней снова посмотрел на торчащий у него из живота кусок окрашенного дерева. Он хорошо понимал, что это значит.

– Может… может, ты скажешь моей жене… что ее не было рядом, когда она была мне нужна… Нет, не говори ей этого… – Гней выдохнул и продолжил: – Понимаешь, я люблю ее, но никогда ей об этом не говорил. По-настоящему не говорил. Ну, или не смог сделать так, чтобы она это поняла…

Гней умолк. Боль мешала говорить, как будто кто-то горящим факелом тыкал его изнутри. У него уже не хватало смелости снова посмотреть на живот.

– Как ее зовут? – спросила женщина. – Я все передам. Клянусь.

Он смотрел на стоявшую рядом с ним на коленях молодую незнакомку, которая старалась одной здоровой рукой поддерживать его голову. От нее пахло лавандой. Лаванду выращивали на бескрайних полях Галлии. Фермеры бесконечно долго нагревали и отжимали цветки лаванды только лишь для того, чтобы получить одну-единственную чашку масла.

И теперь он вдыхал этот аромат.

– Как ее зовут? – снова спросила женщина.

Гней вздрогнул. Подумал, что впал в забытье и только сейчас вернулся в реальность.

– Агриппина Агенобарб. Скажи ей, что я сожалею. Я мог быть хорошим мужем. А она могла быть хорошей женой. Но не случилось.

– Нет, ты ведь так не думаешь, – сказала женщина. – Ты просто береги силы, а я все ей скажу. Я уверена – ты был хорошим мужем. Ты – хороший человек.

Но Гней как будто ее не слышал.

– И еще… Скажи ей, что я ее любил. Она тебе не поверит, но кто-то же должен ей это сказать. И еще скажи, чтобы она научила нашего сына ездить верхом. Ездить верхом и владеть мечом.

Боль усилилась. Гней поморщился. Он мог представить, как отреагирует Агриппина на эти слова! Все зря – ее ничего не трогало. Он женился на той, которая его не любила. И не могла полюбить.

Гней закашлялся. Он задыхался.

– Ты только держись, не сдавайся, – сказала спасенная им женщина. – Мой брат скоро будет здесь. Он знает, что делать. Ему такое не впервой. Он тебя залатает.

– Хорошо, – согласился Гней. – Я не сдамся.

Женщина целую вечность укачивала Гнея, пока наконец к ним не подбежал ее запыхавшийся брат. Она к этому времени уже горько плакала.

– Он умер, – сказала она, подняв на брата глаза. – Такой храбрый. Он ведь не обязан был за меня вступаться, но все равно схватился с ними со всеми. Он был хорошим человеком.

Брат принял у нее тело Гнея и поморщился, увидев жуткую рану. Это ведь он умолял незнакомца спасти сестру, и теперь его снедало чувство вины.

– Спасибо тебе, – поблагодарил он умершего и, осторожно опустив Гнея на землю, закрыл ему глаза.

12

Агриппина наблюдала за тем, как сын придвинул к себе железный стул и на нетвердых ножках пошел через комнату. Глядя на Луция, подумала о том, как он прекрасно держит равновесие.

Это у него от отца. Чтобы поощрить сына, Агриппина захлопала в ладоши и получила в ответ беззубую улыбку. Раньше она и предположить не могла, что ее сердце может согреть одна-единственная улыбка ребенка. А сейчас улыбка Луция была для нее словно теплое солнце после долгой зимы. Никогда раньше она ничего подобного не испытывала. Ни с родителями, ни с братьями. И с Гнеем тоже.

Агриппина зацепилась за последнюю мысль.

Странно. При его жизни она мысленно чаще называла его Барбо. Тогда он, словно буря, постоянно нес с собой шум и разрушения. А после смерти эти воспоминания начали постепенно блекнуть, остались только те, где не было ни шума, ни ярости. Для нее он снова стал Гнеем. Она уже не раз или два, а, наверное, сотни раз ловила себя на том, что оборачивается, чтобы что-то ему сказать, и в последний момент вспоминает, что его больше нет. Она больше никогда не увидит, как он смеется, не услышит, как срывается на рык, когда что-то или кто-то выводит его из себя. В доме без него стало слишком тихо, даже