Нерон - Конн Иггульден

Агриппина надела темно-синюю столу[7]. Волосы собрала и украсила шпильками с драгоценными камнями, глаза подвела сурьмой, а щеки напудрила золотистой пудрой. Результат радовал – все, мужчины и женщины, увидев ее, не могли отвести глаз.

Тщеславие свойственно глупым незамужним девицам. Агриппина это понимала, но все равно получала удовольствие от всеобщего восторженного внимания и одновременно с благоговейным трепетом наблюдала, как разворачивается у стен императорского дворца грандиозное действо.

Ей пришлось оправдываться перед братом из-за отсутствия Барбо. При одной только мысли об этом хотелось скрежетать зубами. Агриппина ненавидела оправдываться и тем более просить прощения. И дело было не в том, что Барбо не знал, что такое долг или ответственность, – знал, но, когда его накрывало мрачное настроение, не мог заставить себя встать с постели, тут и землетрясение бы не помогло. И вот теперь Агриппина должна была лгать, изворачиваться и выражать сожаление от имени мужа. В этом было мало чести.

Взглянув на брата и его маленькую Клавдиллу, Агриппина заметила, что округлившийся живот беременной жены служит для исцеления Гая куда лучше, чем все испытанные им средства, вместе взятые. Если образно представить, что Гай когда-то был сломлен или разрушен, как дом, то эта решительная молодая женщина определенно шаг за шагом восстанавливала его по кусочкам или по кирпичику. Даже когда он призывал сестер спать рядом с ним, это не до конца, но помогало ему справиться с тревожностью – он реже просыпался среди ночи, не кричал во сне и не заматывался в пропитанные потом простыни.

Внизу, отдавая почести матери и братьям императора, шли строем знаменосцы-сигниферы двадцати восьми легионов. Вот это демонстрация настоящей мощи! Гай призвал их из далеких Сирии и Галлии. Старые, как Рим, законы запрещали легионам приближаться к Вечному городу. За мир и порядок здесь отвечали преторианцы, но легионеры прислали своих сигниферов и четверых главных центурионов.

Каждый сигнифер нес сигнум, знамя, вдохновлявшее легионеров на бой и на смерть. Агриппина легко могла разглядеть изображения быков, солнца и вышитые на полотнищах цифры. Она не знала, будут ли сигнумы захоронены в этот день или вернутся в легионы. Любой, глядя на них, видел целые нации, видел империю, мир, который прибыл в Рим по одному только желанию ее брата.

Калигула без устали планировал все это несколько месяцев. По его приказу открыли и подготовили мавзолей Августа, освежили и пересадили сады. Преторианцы денно и нощно патрулировали Марсово поле, где обычно любили прогуливаться и наслаждаться видами влюбленные парочки. Август во времена своего правления очень удачно выбрал это место у излучины Тибра.

Агриппина искренне удивлялась тому, каких высот смог достичь ее брат: он не просто созрел, он вжился в роль, которую ему уготовила судьба.

Сейчас Гай стоял рядом с братом их отца Клавдием и его молодой женой Мессалиной и объяснял им аспекты шествия. Агриппина украдкой и не без удовольствия за ним наблюдала.

Мессалина, что свойственно многим женщинам, зыркала вокруг, оценивая богатство и уровень власти. Агриппина сразу ее невзлюбила, просто по наитию, и даже гадала: как скоро мягкосердечный дядя пожалеет об этом скоропалительном браке?

А Гай?.. Она считала, что брат прекрасно справляется со своей ролью. Именно Гай вернул с острова прах обоих братьев и матери. Они были потомками Августа, и он призвал лучших каменщиков Рима вытесать новые надгробья и вырезать надписи на гранитных плитах мавзолея. Гай был в начале пути, и к чему бы ни привело его властвование, начиналось оно с исправления ошибок прошлого и возвращения утраченного достоинства семьи.

Из-за поворота медленно вывезли три золотые урны с прахом.

Толпа начала петь гимн, который Агриппина помнила с самого детства. Гимн Юноне и матерям. Песнопение, словно подхваченное ветром, поднималось вверх. У Агриппины защипало глаза.

Но нет, она не даст волю слезам. Все это либо имеет огромное значение, либо не имеет вообще никакого. Ни в чем нельзя быть до конца уверенной.

Агриппина даже не пыталась скрыть охватившее ее волнение, потому что ее главной эмоцией была гордость за брата, который смог все это организовать за такое короткое время.

Она услышала, как Гай тихо сказал Клавдилле:

– Вот они.

Да, конечно, процессия шла в точности по его плану.

Глаза брата заблестели от слез, он всегда легко плакал.

Гай жестом приказал подать вина, и слуга наполнил кубки. Агриппина заметила, что только один старый Клавдий отказался. Стоять на солнце ему было тяжело, и он то и дело с тоской оглядывался на погруженные в полумрак комнаты, которые был вынужден покинуть ради этой церемонии.

Агриппина наблюдала за процессией. Все было просто идеально. И вдруг ее осенило: последние похороны закончились хаосом и последовавшим за ним насилием. В этом, как ей тогда казалось, не было никакого умысла. Но теперь она гораздо лучше узнала брата и могла предположить, что Гай тогда мог позволить начаться беспорядкам. Ей даже могла прийти мысль, что все устроили купленные им подстрекатели. Так конец Тиберия он связал с кровью и смертями, но никак не с честью и достоинством. Если все так, она явно недооценила таланты брата, его способность на тонкие и во всех смыслах изощренные ходы.

Да, этот день был особенным и даже мог подарить радость всем римлянам.

По приказу брата еще на рассвете всем и каждому в Риме раздавали хлеб и вино, чтобы горожане чувствовали себя сытыми и довольными жизнью до конца дня. Более того, Гай от своего имени передал офицерам кошели с серебряными монетами, чтобы преторианцы раздали деньги по своему усмотрению. Этот жест ассоциируется с триумфом, именно в триумф разбрасывают монеты ликующей толпе.

А сегодняшний день… Он прославлял жизнь, ведь именно в этот день прах внучки Августа и двух ее сыновей должен был найти покой в фамильной усыпальнице.

Германик, отец Агриппины, уже упокоился в этом священном месте.

Она невольно вздрогнула, когда поняла, что все, кто стоит рядом с ней на этой террасе, если их не сошлют на какой-нибудь далекий остров или просто не убьют, найдут упокоение именно здесь, в этой усыпальнице. Клавдий, без сомнения, присоединится к своему брату. А Гай, Друзилла, да и она сама будут лежать рядом с родителями и, возможно, с их отпрысками или даже рядом со своими детьми.

От этих мыслей Агриппине стало не по себе, но, с другой стороны, она понимала, что думать о смерти в такой день вполне естественно.

Она заметила, что жена брата снова пустила слезу. Отец Клавдиллы тоже хлюпал носом. Ну, он-то, по крайней мере, упокоится в другой гробнице.

Никто