Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

Еще у Карла есть любовница Мари Туше, и она, кажется, беременна. Карл при любой возможности закутывается в темный плащ и уходит из дворца в ее скромный дом в глубине извилистых парижских улочек.

А о чем мечтаю я? Не знаю. Когда есть опасность, думаешь только о ней, а когда наступает относительная определенность, возникает вопрос, что делать, куда стремиться дальше. И это – самое трудное. Это вовсе не свобода, это проверка на выдержку. Боль от полученных ран слышнее, когда пыл битвы уже позади. Опасность миновала, но терпеть придется еще долго…

Признаться, я боялась, что через некоторое время после свадьбы и всех перемен почувствую боль, которую мне причинили эти события. Случилось ли это? И да, и нет. Да, потому что я до последнего надеялась, что все сложится иначе. И нет, потому что боль оказалась не такой сильной, как я ожидала, – значит, раны оказались не такими глубокими… А может, Фортуна просто дает мне отсрочку?

Большую ошибку совершит тот, кто, читая мой рассказ, подумает, что при дворе мы все ненавидим друг друга. Ничуть. Да, ненависти здесь более чем достаточно, но при этом мы, живущие в постоянных ссорах и склоках, понимаем и чувствуем друг друга гораздо лучше, чем иные родственники и друзья, живущие в мире и согласии. Я прекрасно знаю, чего хочет моя мать, чего хотят мои братья, чего хочет Гиз, чего хочет мой муж, о чем мечтают мои фрейлины, приближенные моего мужа, фавориты моего брата; какие тайны хранят балдахины, пышные перины и тонкие простыни дворцовых постелей. И при всем этом я искренне могу сказать, что считаю себя частью этой жизни, этой семьи, этого дворца и двора. Я глубоко привязана ко всем этим людям, таким разным, неудобным и совершенно несовместимым.

Если когда-нибудь ветер времени подхватит нас и разбросает по свету и мы случайно встретимся в чужой стране, в иной эпохе, в новых обличьях – я уверена, что мы узнаем друг друга. По глазам, по голосам, по памяти обо всем, что в прошлом нас одновременно роднило и мучило, – и в нас вновь проснется прежняя привязанность и нежность, трепетная и болезненная, возникающая от понимания. У нас слишком много общего, чтобы мы чувствовали себя чужими, слишком много похожего, чтобы мы не умели договориться друг с другом. Мы связаны навеки этим дворцом, этой жизнью, нашими странностями, привычками и страстями. Мы можем ссориться, но горе поднявшему на нас руку. И тому, кто не понимает этого, никогда не понять наших поступков.

А еще бо́льшую ошибку совершит тот, кто сочтет, что в Лувре, в этой обители порока, нет места любви. Да, здесь у мужчин считается хорошим тоном бегать за каждой юбкой, а владелицы юбок ничего не имеют против. Но здесь знают, что такое настоящая любовь. Впрочем, этого парадокса, пожалуй, никому не понять – чтобы понять, надо здесь пожить.

Тут каждый, даже самый маленький паж и самая последняя фрейлина, ощущает присутствие короны. А комнаты, обитые дорогими тканями и увешанные гобеленами, гнетут сильнее промозглых тюремных подземелий. Под тяжестью незримой железной воли, беспощадной, равнодушной, каждому становится страшно. Страшно до дрожи.

Страшно на балах. Музыка прекрасна, танцы веселы, воздух пропитан духами. Но стоит случайно встретить обдающий холодом взгляд королевы-матери или поймать на себе неодобрительный взгляд короля или презрительный – Гиза, и душой овладевает ужас. Сегодня ты пируешь и веселишься вместе со всеми – а завтра тебя схватят и казнят, а то и просто убьют или опозорят, сделают с тобой что угодно, и ты не сможешь защититься, и никто не найдет следов…

Кстати, смерть – это не самое страшное. Пытка намного страшнее. До парижского суда дело, по счастью, доходит редко, но он и не нужен: в огромном арсенале дворцовых инструментов главное место занимает пытка страхом. Чувство постоянной угрозы, меч, висящий над головой каждого, спит он или бодрствует. И каждый знает, за что он может быть наказан, и это мучительно вдвойне, потому что твоя вина неотделима от твоей натуры, твоей жизни, твоих естественных желаний…

Из такой ситуации любой нормальный человек начинает искать выход. Самое страшное при дворе – это одиночество. И первое, что приходит в голову, – делать все, только бы не чувствовать себя одиноким! Отсюда – жажда любви, хотя бы поверхностной близости, жажда привязанности и нежности. Жажда знать, что среди лицемерных и завистливых придворных есть тот, кому ты дорог.

Да, из одиночества есть еще один выход: обратиться к Богу – но о нем думают в последнюю очередь. Дворцовая жизнь слишком лжива для него, хотя здесь все по-своему верят… И при этом неутомимо играют в любовь.

Впрочем, и в этом проявляется различие высоких и низких чувств, целей, натур. Одни ищут настоящей любви, глядя на плотские забавы со снисходительной улыбкой, – а другие любви не хотят и боятся, потому что любовь, где бы она ни возникла, по природе чиста и требует полной самоотдачи. Любовь – это всегда риск, это слишком яркий свет, привлекающий внимание. И даже отражения любви – слишком нежная привязанность, восхищение, влюбленность – риск. Поэтому их приходится прятать. Это и есть моя главная тайна.

Ее никогда и никому не раскрыть, не понять, не украсть. То, что совершается единожды, прекрасное и неповторимое – прикосновение губ, рук, теплое дыхание, щекочущее касание ресниц, волос… Робкая нежность – а потом, как порыв ветра с весеннего луга, – внезапная волна чувства и – соприкосновение, соединение, в котором сила и страсть. И танец, прекрасный и единственный танец двоих. Вихрь страсти похож на ураган, так он неистов! От него захватывает дух, он поднимает любящих над бурлящим потоком времени и возносит их в самые высокие небеса, где перед ними распахиваются двери вечности, даря двоим мгновение полной свободы. О, этот чудесный миг, когда миром правит только любовь!

И двое становятся одним, и одно – становится всем. Вершина блаженства, где нет ни прошлого, ни будущего – лишь бесконечное настоящее… И пусть в конце концов земное берет свое, пусть страсть угасает; но огонь в сердце, рожденный ею, остается там навсегда. Даже если цветы любви вытоптаны ненавистью и обидой, есть уголек, который тлеет где-то глубоко, – и пламя разгорается вновь, стоит лишь прикоснуться к памяти о миге, когда оно вспыхнуло впервые.

Свет Венеры

В высоких дворцовых окнах – синее предрассветное небо. Я шла к себе и остановилась у окна в прохладном пустом коридоре. Остановилась просто так, чтобы насладиться