Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

– Как падающая звезда.

Я не ожидала такого ответа. Мне стало не по себе.

– Почему, Гиацинт? – спросила я, тревожно глядя на тебя. А твои серые глаза смотрели куда-то в прошлое, и в них светилась улыбка, мягкая, как подернутое дымкой августовское солнце.

– В Провансе звезды ярче, чем здесь. Иногда по вечерам я специально ходил посмотреть на них. Наш замок стоит на высоком холме, на его склоне растет виноград. Если подняться на башню, небо видно далеко-далеко, до самого горизонта.

– Но почему не просто звезда? Почему падающая?

– Потому что на падающую можно загадывать желание, – улыбнулся ты, придвинулся ко мне и ласково сказал: – Не бойся. Не все звезды падают по велению злой судьбы. Есть и счастливые… А что бы ты загадала на падающую звезду?

– Все бросить и перенестись на юг, в твой замок. Вот прямо сейчас. Вместе бродить по холмам, кататься верхом…

– Там хорошо, – кивнул ты. – Особенно когда цветет лаванда. Но все-таки здесь лучше.

– Ты же говорил, что тебе не нравится Париж.

– Ах, Маргарита, Париж – это всего лишь старый, тесный, усталый город, который вынужден выполнять постылые обязанности столицы. Но он становится прекраснее чудесного сада, пока ты здесь. Даже у меня на родине нет цветов, которые пахли бы так же чудесно, как твои волосы. Я бы отдал жизнь за твой поцелуй!

– Гиацинт, я и так поцелую тебя. И еще, и еще…

Прикосновение твоих губ не дало мне договорить. Моя нежность, твоя нежность – и где-то высоко-высоко над нами бесконечное небо и звезды. Свет Венеры, моя любовь…

Твое имя – Жозеф де Бонифас, сьер де Ла Моль, но я зову тебя Гиацинтом[30] за твою красоту. Когда я впервые назвала тебя так, твое лицо осветилось прекраснейшей из улыбок, и с тех пор я с наслаждением произношу это имя – а ты с наслаждением откликаешься на него.

Завтра я проснусь раньше тебя и буду долго смотреть на твое чудесное тонкое лицо, на усы и бородку, на темные волосы… В каждой твоей черточке – благородство и жизненный опыт, но ты выглядишь намного моложе своих лет. Впрочем, это не удивительно. Ведь время ничего не дает, оно лишь проявляет имеющиеся черты: если в человеке нет пороков, его не обезобразят ни возраст, ни раны, ни бедность. А в тебе нет ничего, способного украсть твою красоту, – ни капли жестокости, помогающей нам всем удержаться здесь, ни капли жестокости, которой требует власть, корона, дворец, вся эта жизнь…

Ты не только легко вписываешься в искушенное дворцовое общество – ты задаешь в нем тон, несмотря на все насмешки и сплетни завистников. Да, очень многие завидуют твоей галантности, вкусу, артистизму, умению танцевать, успеху у женщин… А может, и не только этому: ты отличаешься от всех, в тебе есть что-то нездешнее, глубоко противоположное луврскому лукавству и распущенности, при всем великом множестве твоих романов и репутации сердцееда. Ты неспособен изменить данному слову. Впрочем, что нам до слов? Я давно не верю словам – слишком много лжи приходится слышать каждый день… Главное – ты неспособен изменить безмолвному обещанию, которое дается чувством. Мы с тобой однажды дали его друг другу – и оба ощутили это. Отсюда такая нежность, как будто каждое наше свидание – последнее. И как чудесны эти минуты, когда мы вместе! Ты спишь, а я осторожно кладу свою руку в твою раскрытую ладонь, и ты ласково сжимаешь ее, даже во сне понимая, что я рядом.

Nul miel sans fiel[31]. Наша с тобой любовь была бы самой счастливой сказкой, если бы в нее не вплеталась политика. Ты фаворит моего брата Франсуа, герцога Алансонского. Впрочем, придворные посмеиваются над этим и говорят, что еще неизвестно, кто чей фаворит – таким большим влиянием на моего брата ты пользуешься. Он сразу оценил твой ум, обходительность и знание людей и всегда прислушивается к твоим советам.

Франсуа и мой муж лелеют идею сбежать из Лувра, где их мало того что не любят – унижают. Когда мой брат Генрих стал королем Польши, Франсуа надеялся получить герцогство Анжуйское и привилегии, ранее принадлежавшие брату, и говорил об этом с Карлом, но Карл и слышать об этом не захотел. Для него Франсуа – лишь надоедливый, глупый, слабый младший брат, который ничего не умеет, кроме как мешаться под ногами, к тому же помышляет о союзе с протестантами, то есть о предательстве… Да, Франсуа рос отдельно от нас. Да, он переболел оспой, которая оставила следы на его лице, хотя, на мой взгляд, это не отняло у него обаяния. Но, что бы ни было, Франсуа – наш брат! Как можно относиться к нему с таким пренебрежением, даже не скрывая презрения?! Вот, например, сегодня Франсуа сказал, что Франции требуется больше последовательности в политике, на что Карл бросил ему:

– Месье, а вчера вы говорили прямо противоположное. И которому же из ваших советов мне следовать?

Придворные усмехнулись, Франсуа смутился… Будь он понаходчивее, ответил бы шуткой, тем более что придирка Карла несправедлива: во вчерашнем разговоре речь шла совсем о другом, и Франсуа сказал все правильно. Но Франсуа обиделся и растерялся.

Он гораздо более одинок, чем я. У меня есть муж, друзья, поклонники. А он не пользуется особенным успехом у женщин, хотя и старается не отставать от других. Карл и мать презирают его, придворные не воспринимают его всерьез… А Ла Моль не обращает ни малейшего внимания на выпады в адрес Франсуа и всегда подчеркнуто уважителен и почтителен с ним. Франсуа держится за Ла Моля, как за последнюю соломинку, полностью доверяет ему, надеясь с его помощью добиться хоть какого-то влияния. Очевидно, что прежде всего Франсуа необходимо обрести самостоятельность, стать независимым от матери, от Карла, от всего этого двора.

Хотя, глядя на Ла Моля, я порой думаю, что ему было бы лучше совсем не участвовать в политических играх. Они требуют хитрости, лукавства, а главное – изворотливости и коварства. Он для них слишком набожен и совестлив. Таких игроков Фортуна не любит – вероятно, потому, что завидует их чистоте и силе духа. Фортуна выбирает таких, как мой муж, – храбрых, но осторожных, в меру принципиальных и в меру беспринципных, если необходимо, умеющих притворяться, отступать и, главное, не относящихся к происходящему слишком серьезно.

А Ла Моль совсем другой. Взгляд его бархатных глаз, вдумчивый и проницательный, действует на меня, как тишина церкви – в нем есть твердость камня, хрупкая красота