Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

Она одевается с отменным вкусом, любит роскошь, яркие цвета и контрастную отделку. На другой подобные платья смотрелись бы кричаще, а к герцогине Неверской они притягивают взгляды и заставляют любоваться ею.

Меня радует, что она не просто почтительна со мной, а по-настоящему уважает меня и ценит мое мнение. Радует, потому что для нее не существует никаких авторитетов, и завоевать ее симпатию можно только личными качествами, а не положением в обществе. Я обходительнее и мягче ее, люблю светские разговоры, шутки, намеки и кокетство, а она ищет в жизни ярких ощущений и риска, а в людях – горячего темперамента и дерзости. Поэтому и влюбилась без памяти в этого Коконнаса. У него смешное имя, и сам он забавный – черноволосый, задиристый, упрямый, вспыльчивый, но отходчивый. Впрочем, забавен он только в окружении дам, а на самом деле это типичный наемник – дюжий, грубый, жестокий, из тех, кто не боится ни бога, ни черта. В Варфоломеевскую ночь он прославился как один из самых безжалостных убийц – под угрозой смерти требовал, чтобы протестанты сменили веру, и даже если они соглашались, все равно убивал их, причем так, чтобы их смерть оказалась максимально мучительной. Он участвовал и в убийстве Колиньи… На Ла Моля в Варфоломеевскую ночь, кажется, возложили обязанности гонца – он ездил в Прованс передавать распоряжение о резне протестантов. Тамошний губернатор этому распоряжению не подчинился – уж не знаю, по собственной ли воле или с намека Ла Моля… Как бы там ни было, рядом с утонченным Ла Молем этот Коконнас выглядит сущим варваром.

Но Коконнас тоже участвует в заговоре, так что Ла Моль терпит его присутствие. Когда Коконнас начинает горячиться, что случается нередко, Ла Моль замолкает и принимается нервно покусывать перья своей шляпы – есть у него такая привычка, когда он сердится. И это единственное, что выдает его гнев. Еще бы над Ла Молем не смеялись при дворе! Его за глаза называют шутом и паяцем – полагают, что настоящий мужчина не должен быть столь миролюбив… Но эти насмешки только прибавляют Ла Молю привлекательности.

А герцогиня Неверская без ума от своего головореза. Когда Коконнас говорит, то бурно жестикулирует, ерошит свои черные кудри; любит декламировать стихи и неплохо поет, хотя, на мой вкус, чересчур громко. Каждая его встреча с Анриеттой – это фейерверк страсти и взаимных поддразниваний, которые сменяются пылкими признаниями. А мы с Ла Молем более сдержанны и, когда наши друзья слишком уж увлекаются, умеем охладить их пыл, чем провоцируем шуточные обвинения в чрезмерном благоразумии. Ах, о каком благоразумии может идти речь – я заполняю свой альбом стихами, адресованными Ла Молю, и единственная предосторожность, которую я позволяю себе, – это имя: в стихах я называю Ла Моля Гиацинтом, впрочем, как и в жизни… Нашим с ним девизом могли бы стать два слова: нежность и восхищение.

Кровь

Заговор моего мужа и Франсуа – попытка устроить побег в Седан и возглавить протестантов – оказался роковым для всех. Его раскрыли. Генриху, брату и принцу Конде бежать не удалось. Мать отослала Конде в Пикардию, а моего мужа и Франсуа в своей карете увезла в Венсенский замок.

Я до сих пор не знаю, кто именно их предал. Может, кто-то из их помощников оказался тайным слугой матери. Может, Генрих в постели сболтнул лишнее, и мадам де Сов предупредила мать… В заговор было вовлечено слишком много людей, неудивительно, что среди них оказался предатель.

Это уже не внутреннее дело нашей семьи, как раньше, когда мне удавалось предотвратить очередную авантюру с побегом. Это серьезный заговор, в случае успеха которого во Франции полностью изменилась бы расстановка политических сил, потому что протестантов возглавили бы мой муж и брат. Протестанты и так доставляют Карлу и матери множество хлопот – они овладели несколькими городами на юге, и Ла-Рошель опять восстала…

Узнав о готовящемся побеге, мать немедленно предупредила Карла. Он, измученный собственным нездоровьем и раздраженный постоянными беспорядками в стране, вышел из себя и в приступе ярости приказал наказать всех, кто в этом замешан. Арестовали многих, в том числе Ла Моля и Коконнаса. Коконнаса оставили в Венсене, а Ла Моля сразу после ареста увезли в Париж, в тюрьму Консьержери.

Говорят, в Консьержери, в башне Бонбек, заставят заговорить даже мертвого. Там не допрашивают без пыток, оттуда постоянно доносятся вопли, наводящие ужас на весь Париж. Я с трепетом думаю об этом – впрочем, убеждаю себя, что пока бояться нечего: ведь для допросов с пристрастием нужны серьезные основания, а Ла Моль будет все отрицать.

Но я недооценила тамошних палачей. Если бы Ла Моль был единственным заговорщиком, все бы обошлось – он действительно отрицал все обвинения и упорно молчал. Молчал на первом допросе в Пасхальное воскресенье, и когда через несколько дней ему показали письмо Франсуа, герцога Алансонского, сказал, что не узнает почерк…

Из заговорщиков первым все выдал некий Туртэ – не смею его судить и тем более осуждать, его жестоко пытали. Не знаю, от него или от кого-то другого прозвучало, что заговор организовали принцы. Эти сведения повлекли за собой разбирательство в суде парламента.

Мать сама допрашивала моего мужа и Франсуа, и одна, и с судебными комиссарами. Она почти наизусть знает «Государя» Макиавелли и считает себя непревзойденным мастером в искусстве манипулировать людьми. На Франсуа это подействовало – он растерялся, запутался, начал давать противоречивые показания. Но, думаю, из того, что он сообщил, мать не узнала ровным счетом ничего нового. А от моего мужа ей не удалось добиться вообще ничего, как она ни старалась. Комиссары, выслушав его ответы, не смогли скрыть своего восхищения их изяществом и логикой. Дело в том, что защитительную речь для Генриха составила я – заранее, по его просьбе.

Кроме того, я предоставила в распоряжение мужа мою любимую горничную Ториньи. Она одна стоит нескольких слуг, потому что понимает все просьбы с полуслова и обладает на редкость добрым и мягким нравом – именно такой человек требуется моему мужу сейчас.

Впрочем, судьба мужа меня пока не слишком заботит: ему ничего не сделают; все, что ему угрожает, – это скука, унижение из-за ареста и досада от очередного провала. Неприятно, но не смертельно. Франсуа здесь, в Венсене, с него не сводят глаз, но и только.

А вот Ла Моля нужно спасать. Я захотела его увидеть и узнала, что королева-мать приказала содержать его в полной изоляции. Я не решилась настаивать