Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

Карле – так говорят о человеке, который обречен. Да, он сильно сдал. Эти вспышки гнева – вовсе не проявление деспотизма. Это проявление слабости. Карл бледен и постоянно кашляет кровью. Я не могу сдержать слез. Надо молиться, это поможет…

Мы с Франсуа везде повторяем, что Ла Моль ни в чем не виноват и его нужно помиловать и отпустить, и с трепетом ждем новостей. Двадцать третьего апреля пришла весть, что Козимо Руджиери арестован – все это время он прятался где-то в пригороде Парижа.

Еще несколько дней проходят в полной неизвестности. Я не могу понять, как идет следствие, – никто ничего не сообщает. Лицо матери всегда непроницаемо, а в эти дни она ровна и даже любезна со мной и Франсуа. Боюсь, что это не к добру…

Гиацинта арестовали в тот самый день, на который был запланирован неудавшийся побег – десятого апреля, в Страстную субботу. Меня все больше пугает этот арест на Страстной неделе. Я молюсь за Гиацинта, но, когда во время молитвы смотрю на крест, мне представляется не избавление и свобода, а терновый венец. Приходят мысли о терпении и необходимости идти до конца, каким бы трудным ни оказался путь. Свечи горят ровно, смиренно, и капли тающего воска похожи на слезы.

Весенний дождь, вечер. Свежий, ароматный воздух, острый запах мокрой листвы. Я стою у окна и смотрю в медленно сгущающиеся сумерки. Гиацинт, что с тобой сейчас? Мне так хочется верить, что впереди нас с тобой ждет свобода и счастье! Но почему-то я никак не могу этого представить. Счастье слишком далеко, оно тонет в ослепительно ярком свете, какого не бывает в этом мире. А здесь – лишь пасмурная ночь и запах дождя.

На следующий день, двадцать девятого апреля, я пришла к Франсуа, надеясь услышать хорошие новости, но увидела, что брат очень бледен и нервно теребит манжет своей рубашки. На нем темный костюм, выглядит Франсуа, как всегда, не слишком аккуратно – любая одежда словно стесняет его.

На мне роскошное платье из алого испанского бархата с золотым шитьем и парчовой отделкой и украшения в тон. У меня идеальная прическа, моя любимая, она мне очень идет. Я так долго убеждала себя не впадать в отчаяние, и специально оделась как можно лучше – это всегда придает мужества…

– Не знаю, что делать, Маргарита, – тихо произносит Франсуа. Я смотрю в его глаза и вижу в них смятение.

– Франсуа?… – вопрос замирает на моих губах, я опускаюсь в кресло.

– Ла Моль и Коконнас – главные обвиняемые… в заговоре против короля и государства. Все решится уже вот-вот. Ла Моль молчит, ни в чем не признается, он молчал даже на очной ставке с Коконнасом – а тот заговорил почти сразу… Но боюсь, что и мужество Ла Моля теперь уже не поможет, все бесполезно…

– Почему? Руджиери в чем-то признался?

– В том-то и дело, что нет. Просто, видимо, так было решено… решено заранее, понимаете? Восковая фигурка… Вот и все, что нужно! Как просто! – сказал Франсуа с невеселым смешком, от которого по моему телу побежал холод. – Не удивлюсь, если матушка давно поручила Руджиери подставить Ла Моля, и он продал или просто отдал ему эту фигурку как невинный пустячок. Наболтал что-нибудь, а Ла Моль и не подумал, что это опасная вещь. Весь двор балуется магией, и Ла Моль наверняка бывал у Руджиери…

– Я никогда не слышала об этом.

– Ее могло и вовсе не быть, этой фигурки, – убитым голосом продолжал Франсуа. – Просто кое-кому очень хочется уничтожить Ла Моля. Ну еще бы… ведь он мой фаворит, мой главный помощник, моя правая рука! Это он во всем виноват, это он уговаривает меня бежать, чтобы потом отобрать власть у моих драгоценных старших братьев! А я только об этом и думаю, мерзавец и предатель!

Брат совершенно прав, только у Ла Моля есть еще одна вина: он осмелился любить меня…

– Франсуа, я сейчас же пойду к Карлу и прямо попрошу его помиловать Ла Моля. Не стану ни в чем убеждать, доказывать, что он невиновен, – просто попрошу о милости. Уверена, что Карл согласится! Да, он вспыльчив, но он всегда был добр ко мне, он согласится! Я буду умолять его, он не откажет!

Я поспешила в королевские покои – но Карл не пожелал меня видеть. Вот тогда меня охватило настоящее отчаяние. Захотелось немедленно помчаться в Париж, в Консьержери, добиться свидания с Гиацинтом – подкупить охрану, отдать все, что у меня есть, только бы увидеться с ним еще раз… Но я осталась в Венсене, чтобы успеть броситься в ноги королю, если будет вынесен обвинительный приговор.

Его в самом деле вынесли очень скоро, через считаные часы – в ночь на тридцатое апреля. Никому не пожелаю испытать то, что испытала я, когда услышала этот приговор. Ла Моля должны обезглавить, рассечь тело на четыре части и повесить у четырех ворот Парижа, а голову выставить на башне позора на Гревской площади. А перед этим было велено подвергнуть его пытке, чтобы выяснить все подробности заговора «против короля и государства». Казнь назначили на завтра – значит, уже этой ночью или утром…

Я прибежала к Франсуа. Его лицо было белее воротника. Я пыталась оставаться спокойной, но больше не могла сдерживать рыдания.

– Сделайте что-нибудь, милый Франсуа, сделайте что-нибудь, только остановите это! Остановите это, умоляю вас!

У меня подкосились ноги, и я опустилась на пол. Франсуа бросился ко мне.

– Сестричка, поднимитесь, пожалуйста! Маргарита, встаньте, не плачьте так! Сядьте, вот, выпейте вина… сейчас… Вам плохо… Сейчас станет лучше…

Он налил мне полный бокал и заставил выпить. Я перевела дыхание.

– Я… я знаю, что делать, – сказал он с несвойственной себе твердостью. – Остается только одно. Для Карла я – никто. Но мать… Если она попросит, Карл согласится. Матушка – наша с вами последняя надежда, Маргарита! Я сейчас пойду к ней и буду умолять ее помиловать Ла Моля – чтобы она умоляла короля.

– Но если…

– Я не уйду от нее, пока она не согласится! – горячо перебил Франсуа. – Я встану перед ней на колени, я готов валяться у ее ног. Мне уже все равно – пожалуйста, я готов, и даже не сочту это унижением… Она не может просто так взять и убить его!

– А если она откажется пощадить?

– Тогда буду просить хотя бы отменить публичную казнь. Попрошу, чтобы казнь была в камере. Пусть весь Париж думает, что Ла Моля казнили, пусть весь