Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

тюрьмы: заделали каменной кладкой все входы, кроме главного, а окна моего мужа и брата забрали решетками. И даже несмотря на это, их покои каждый день лично осматривал капитан гвардейцев. Мужа это привело в бешенство, Франсуа – в уныние.

Мать, видимо, рассчитывала таким образом наказать заговорщиков за упрямство и непокорность, но добилась прямо противоположного результата: они с удвоенной энергией принялись строить новые планы побега.

Я предложила им самый простой путь обрести свободу – переодеться в женское платье, надеть шелковые полумаски и по очереди выехать из дворца в моей карете под видом моих фрейлин. Ведь стража даже не заглядывает в нее – в отличие от Генриха и Франсуа, я могу выезжать из Лувра совершенно беспрепятственно. Но они не согласились, потому что никто не хотел ехать вторым, опасаясь неудачи или предательства. Тоже мне союзники – даже в таких мелочах не доверяют друг другу! В конце концов я оставила их в покое. Пусть сами решают, как быть.

На похоронах Карла мой муж опять попытался сбежать, и опять неудачно. А немного времени спустя придумал новую авантюру, решив уплыть из Лувра на лодке по Сене, – и вновь ему не повезло.

Но муж никогда не теряет надежды, а Франсуа заметно подавлен. Я утешаю брата мыслью, что подобное обращение унижает не столько пленников, сколько самих тюремщиков, – только это плохо помогает.

– Знаете, Маргарита, когда Шарль и Александр-Эдуард в детстве смеялись надо мной, я верил, что вырасту и покажу им, какой я смелый, покажу, что тоже умею сражаться! Я думал, они так относятся ко мне, потому что еще не знают, какой я на самом деле… А сейчас я вижу, что они все просто ненавидят меня. Я до сих пор не могу забыть эти допросы, которые мне недавно устроила матушка. Видели бы вы, как она на меня смотрела! А что она сделала с Ла Молем и Коконнасом…

Я вздохнула.

– Нет, не утешайте меня, сестра… Я ведь просил Карла дать мне привилегии Анри, когда тот уехал в Польшу. По сравнению с польской короной Анжуйское герцогство – сущий пустяк! Но Карл накричал на меня и обозвал предателем.

– Перед смертью он жалел об этом. Просил прощения и сам простил всех. Не держите на него зла.

– Я верю, Маргарита, и мне жаль его. Я не хотел его смерти… Но никаких привилегий он мне так и не дал, – заметил Франсуа, качая головой. – Он умер в полной уверенности, что я предатель и заговорщик. А теперь собственный дом стал для меня тюрьмой… И наш новоиспеченный король тоже ненавидит меня. Представляю, что здесь начнется, когда он приедет! Ему ведь достаточно сказать всего одно слово, чтобы я получил польскую корону! Но он скорее позволит себя зарезать, чем что-нибудь подарит мне! И что мне остается? Сидеть тут за решеткой и сочинять стихи? Я плохой поэт…

Да, Генрих жесток к Франсуа. Он с детства считает младшего брата «смешной обезьянкой», глупым ничтожеством…

А мой муж, в отличие от брата, в утешении не нуждается – он пропадает у мадам де Сов. Бедная Шарлотта де Сов! Не жалея себя, она пытается скрасить мрачные дни не только моего мужа, но и брата Франсуа, и многих других страдальцев, томимых любовной страстью… Впрочем, в это непростое время она сосредоточилась на моих муже и брате. Результат не заставил себя ждать: Генрих и Франсуа начали ссориться.

Потом возникла новая интрига: герцог де Гиз и его брат герцог Майеннский, действительно мечтающие что-нибудь сделать с моим мужем, потому что он кажется им обоим крайне опасной фигурой, запретили мадам де Сов встречаться с Генрихом и не на шутку запугали ее. Все это делалось, разумеется, с полного одобрения моей матери, а возможно, это была ее идея. Наваррский пришел в ярость – ведь услаждать жизнь Франсуа мадам де Сов никто не препятствует. Франсуа выглядит довольным, а мой муж пополняет свой и без того не бедный запас ругательств и на досуге, которого у него стало предостаточно, изобретает новые способы побега.

Однажды я обнаружила, что он что-то рисует. Подумала, что это очередной план тайного выхода из Лувра, подошла ближе и увидела, что муж изобразил устрашающий портрет любимой тещи, сопроводив его не менее выразительной подписью. Увидев меня, он несколько смутился, смял рисунок и бросил его в огонь.

– Вы ведь не выдадите меня, Маргарита.

– Нет, что вы – я люблю искусство в самых разных его проявлениях. Только вот за матушку не ручаюсь. Если вас вновь посетит муза, попробуйте выразить свои чувства в каком-нибудь другом жанре.

– О, Маргарита, этот самый безобидный из всех.

– Тогда вообще не выражайте, а то вас отравят.

– Я догадываюсь, ведь у нас в Наварре тоже водятся змеи. Правда, мне не доводилось рисовать их портреты…

Мою мать многие за глаза называют «мадам Змея». А она – что уж греха таить – вполне оправдывает это прозвище.

Чувства в нашей семье похожи на вино – чем больше проходит времени, тем сильнее становятся и любовь, и ненависть. Поэтому я тоже начинаю всерьез подумывать о побеге. Чем быстрее мы – мой муж, Франсуа и я – исчезнем отсюда, тем будет лучше.

Le Roi est mort, vive le Roi![33] Мой брат Генрих, король Польский, вот-вот станет королем Франции. Как только Карл умер, мать сразу же отправила любимому сыну в Польшу письмо с просьбой немедленно приехать.

И Генрих, недолго думая, сбежал из своего польского королевства – ночью, тайком, а его друзья перед побегом постарались извлечь из польской короны все самое ценное в прямом смысле: прихватили с собой драгоценные камни из ларца в королевской спальне. Поляки были очень раздосадованы столь внезапной потерей короля и драгоценностей короны, но я бы на их месте радовалась: по крайней мере, теперь у них появятся шансы на нормальную жизнь. Хотя вначале они об этом не догадались и зачем-то выслали за братом погоню, но он успел домчаться до австрийской границы. Он скакал так быстро, что загнал коня. И это мой церемонный, изнеженный брат! Надо же, до чего поляки довели его за сравнительно недолгое время. Впрочем, он не остался в долгу.

Полякам с ним жилось несладко. Генрих не воспринимал польский трон всерьез, его подданные жаловались, что он совершенно не интересуется государственными делами и вдобавок опустошает и без того небогатую казну, растрачивая деньги на роскошную жизнь. В конце концов поляки вообще отказались снабжать его, переложив эту задачу на