Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

Францию. Представляю, как брат, привыкший ни в чем себе не отказывать, это воспринял! К тому же в Польше зимой очень холодно, поляки люди темные, выглядят и одеваются довольно-таки пугающе, о чем я могла судить по их послам. Так что брату повезло во всех отношениях.

Но, как только он пересек границу Австрии, решил больше не спешить, уверенный, что французский трон теперь уже никуда от него не денется. Прежде чем вновь возложить на себя бремя власти, он захотел немного развеяться. Смерть Карла его не слишком расстроила; он вдоволь повеселился в Австрии, потом в Венеции… Куда бы он ни приехал, всюду его принимали с великими почестями, а он тратил огромные деньги на удовольствия и покупки.

Только осенью, в начале сентября, Генрих наконец-то вернулся во Францию, довольный, отдохнувший, разодетый в шелка и ленты и облитый духами. Наш двор отправился в Лион его встречать.

В преддверии встречи я постоянно вспоминала наше с братом прощание в Бламоне и разговор, как две капли воды похожий на давний разговор в Плесси-ле-Тур. Брат просил меня защищать его интересы. Теперь он, искушенный в интригах и повсюду собирающий сплетни и слухи, наверняка уже знает и о моем романе с Ла Молем, и о любвеобильности моего супруга, и о моей крепнущей дружбе с Франсуа, и обо всем остальном. И наверняка уже сделал из этого вывод, что в его отсутствие я занималась чем угодно, только не защитой его интересов.

Эти подозрения превратились в уверенность, когда приехал любимец брата мерзавец Ле Га – прибыл заранее, чтобы подготовить все к приезду Генриха. Он приветствовал меня с отвратительной смесью издевки и учтивости и сказал:

– Мадам, я специально явился сюда, чтобы поцеловать вам руки в ваших покоях. Надеюсь, вы не откажете мне в этой милости, столь ничтожной по сравнению с милостями, которыми вы еще способны одарить?

Я почувствовала, что теряю самообладание. Заметив на моем лице гнев, Ле Га поспешил прибавить:

– Конечно, это не главный повод для моего визита к вам, мадам. Я привез вам письмо вашего брата короля. – И он протянул мне послание.

Я взяла его и сказала, поскольку рядом были другие придворные:

– Ваше счастье, Ле Га, что вы явились ко мне с этим письмом, которое служит вам защитой. Не то я научила бы вас, как следует разговоривать со мной!

Ле Га поклонился мне со всей возможной покорностью и сказал:

– Я знаю, что вы не расположены ко мне, мадам, и никогда не решился бы предстать перед вами, если бы не получил на то доброго знака и указания от короля, моего господина.

После этого он произнес небольшую речь, в которой заверил – разумеется, не столько меня, сколько придворных, ловивших каждое наше слово, – что он никогда не говорил обо мне ничего дурного и все его слова и даже мысли обо мне были полны почтения и восхищения. Извинившись, если он имел несчастье меня расстроить, он ушел, оставив меня в ужасном расположении духа. Слова этого человека прозвучали как худшее из пророчеств: я поняла, что мой брат не просто зол на меня – теперь он считает меня своим врагом.

Вечер шестого сентября был жаркий, как летом. Яркое солнце млело в безветренной дымке, грея старые башни Лиона. Вначале на мосту Бовуазен брат встретился с моим мужем и Франсуа. Как они потом рассказали мне, Генрих был в самом благодушном настроении и всю дорогу до Лиона, не переставая, повторял, что счастлив их видеть, что все прежнее забыто и теперь жизнь при дворе будет мирной и дружной, без обид и подозрений.

Наконец и я увидела брата – неторопливого, разодетого, жеманного. Как всегда, его сопровождали друзья-фавориты – Ле Га, Сен-Люк, Вилькье, Келюс… Вдруг их лица стали какими-то размытыми, и меня охватило сильнейшее волнение – только не радостное, а неприятное. К горлу подкатила дурнота, сердце сильно забилось, потемнело в глазах. Я испугалась, что сейчас упаду.

– Вам плохо, мадам? – встревожились слуги.

– Ничего, – едва слышно ответила я. – Все в порядке…

– Может быть, дать вам нюхательную соль? – заботливо спросила Ториньи.

Я отрицательно покачала головой и сделала знак рукой, чтобы все вели себя как обычно, мысленно моля Бога, чтобы не упасть в обморок. Я чувствовала, что сильно побледнела. Несмотря на нестерпимую жару, меня заколотила дрожь. Да что со мной такое?!

Сладкая безмятежность этого вечера исчезла без следа. Меня бил озноб, в глазах то и дело темнело. Скорее бы все это закончилось, скорее бы уединиться где-нибудь и прийти в себя! Но брат, довольный приемом, который ему оказывали, старался растянуть удовольствие – никуда не спешил, улыбался, болтал, шутил с придворными…

Думая только о том, чтобы не упасть, я подошла к нему. Он не заметил, что мне плохо, и обнял меня.

– Как я счастлив вас видеть, моя дорогая сестра! Я так скучал! Без меня вам пришлось столько пережить! Но теперь Фортуна, скупая на милости, все-таки улыбнулась нам с вами, и я снова дома. А вы, моя милая Маргарита, несмотря на все случившееся, так похорошели! – Он отстранился от меня и посмотрел на мое лицо, как на красивую картину.

– Вы прекрасны, мадам, – сказал Ле Га, глядя на меня тяжелым взглядом.

– Прекраснейшая из жемчужин Франции, – добавил Сен-Люк.

Мой брат отмахнулся от них.

– Вы правы, мои дорогие друзья, но если вы всерьез возьметесь восхвалять мою сестру, вам не хватит и вечера, чтобы произнести все слова, которых она заслуживает… Моя милая Маргарита, как я рад! – Он опять обнял меня. – Вы даже не представляете, как я скучал без вас – без вашего чудесного голоса, без ваших шуток, без наших с вами долгих разговоров… Ах, моя любимая сестра, как я рад!

Изо всех сил скрывая тошноту и дрожь, я улыбнулась и что-то ответила ему, мечтая, чтобы эта пытка поскорее закончилась. Наконец брат отошел от меня. Всеобщее внимание переключилось на других, и я смогла перевести дух. Я ждала от встречи с братом каких угодно ощущений, но только не таких…

Когда золотое солнце опустилось за крыши, я ненадолго вышла в парк. Прохладный воздух освежил лицо, как родниковая вода. Дурнота прошла, но осталась память о ледяном страхе, охватившем меня при появлении брата. Надеюсь, что это было не предчувствие, а следствие недавних потерь: казни Ла Моля, смерти Карла, переживаний за мужа и Франсуа, крушения многих надежд…

Впрочем, нет, я не верю, что подобные вещи происходят случайно. Интуиция меня никогда не подводила, я с детства предчувствовала или