Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

В детстве я любила Карла, но не восхищалась им. Восхищение у меня вызывал Александр-Эдуард, а Карл, по-моему, никогда и ни на кого не производил яркого впечатления. Не слишком способный, не слишком сообразительный, неостроумный, некрасивый. Но старательный, добросовестный, принимающий все близко к сердцу, мягкий до бесхарактерности – и оттого вспыльчивый… Суровые поступки всегда давались ему настолько тяжело, что его самого становилось жаль. Я могла доверить ему свои чувства, не боясь, что он обидит меня или посмеется надо мной. Напротив, он воспринимал все серьезно, даже когда следовало бы посмеяться. Если ему не нравилось, что я делаю, он мог долго ворчать и читать мне нотации, но потом все равно смягчался и шел на уступки…

– Марго, а помните ту смешную игрушку, которую я подарил вам на первое апреля? Давно, вы тогда были еще маленькая? Вы ее любили…

– Разноцветную рыбку, которая смешно открывала рот и двигала плавниками?

Он слабо улыбнулся и кивнул:

– Да… интересно, где она сейчас?

– Наверное, осталась в Амбуазе. Я бы с удовольствием порылась в наших детских игрушках.

– Как бы я хотел вернуться в Амбуаз, Марго! – сказал он с мечтательной улыбкой, но его лицо тут же омрачила тень. – Хотя нет… и там кровь. Везде кровь, Марго! Ну почему везде кровь? Есть ли на этом свете место, где не проливалась кровь?! Я хочу отдохнуть там, я хочу жить там! Остаться там навсегда! Сделайте что-нибудь, остановите кровь, я не хочу проливать ее, я же никогда не хотел!

Он со стоном откидывает голову на подушки и закрывает глаза, его лицо искажается страданием, потом его охватывает мучительный кашель. Кормилица успокаивает его, врач дает ему лекарство… За окнами сияющая весна, а мне хочется спрятаться в темную, глухую осеннюю ночь, которая плачет тихим холодным дождем обо всех, кому больно на этом свете…

Раньше Карл любил охоту, ненавидел своих врагов, выносил смертные приговоры. Сейчас в это даже не верится. Его глаза за время болезни стали совсем другими. В них нет прежнего гнева, только растерянность, раскаяние и какая-то нездешняя задумчивость. Казни Ла Моля он не хотел, это было решение матери. Да, Карл порой бывал вспыльчив, но на самом деле он всегда любил и любит меня, просто он слишком слаб для этой бесчувственной тяжелой короны, будь она трижды проклята! Если бы Карл не был королем, он был бы счастлив! Все, что ему было нужно, – это тихая, обыкновенная, скучная жизнь: семья, близкие, мир ежедневных забот. Он был бы счастлив, если бы не власть, если бы не необходимость постоянно выбирать из нескольких зол, одно страшнее другого!

Мне снятся странные сны, причудливые, сияющие, полные радости. Далекий Амбуаз под летним солнцем, детство, беготня по замку, катанье верхом, наши веселые праздники… Ожившие детские игрушки, цветы лаванды, разноцветные ленты и флажки на ветру… Лаванда… Гиацинт…

Карлу все хуже. Надежды, что он поправится, почти нет. Мать сама не своя – каждый раз, когда она к нему приходит, он начинает прощаться с ней. Она отвечает:

– Мой сын, не падайте духом! Мы молимся за вас. Маргарита, давайте сейчас пойдем в церковь, – обращается она ко мне. В ее глазах отчаяние. Да, она виновата в смерти Ла Моля, и мне так больно, что я даже не ощущаю гнева. Не знаю, смогу ли когда-нибудь простить ее – но не хочу расстраивать Карла.

– Конечно, матушка, – соглашаюсь я.

– Благодарю вас, – кивает Карл. – Ах, матушка, мне так не хочется расставаться с вами…

– Мы не расстанемся, сын мой! Только наберитесь мужества. Вы столько раз побеждали самые трудные обстоятельства – и этот недуг тоже победите!

Она пытается его утешить, внушить ему надежду, но эти разговоры только рвут всем сердце. Мать выходит от Карла, закусив губы.

Я стараюсь проводить с ним как можно больше времени. Ему очень плохо, мне тоже, но, когда мы рядом, нам обоим становится легче.

После долгого забытья Карл открывает глаза. В них уже нет ясности, они затуманены болезнью и усталостью.

– Я опять их видел… Они все в крови. Тут везде кровь… Не испачкайтесь, Марго… Разве вы не видите крови? – говорит он измученным голосом.

Теперь он постоянно повторяет, что возле его кровати толпятся кровавые призраки Варфоломеевской ночи. Это пугает меня больше всего. Болезни тела можно вылечить, но муки совести…

– Мой брат, посмотрите, какое сегодня светлое небо! Я молюсь за вас, и вы молитесь, когда вас охватывает тревога. Господь милостив. Не теряйте надежды, тогда любые тени отступят от вас.

– Вы правы, сестра… Спасибо… Я рад, что вы со мной. Когда вы рядом, мне становится спокойнее. Как будто вы знаете, что я чувствую…

– Я знаю, сир.

– Откуда, Марго? – удивленно спрашивает он, потом долго молчит и медленно произносит: – Простите… простите меня, Марго. Простите за все…

Я вспоминаю глаза Ла Моля и отвечаю, уже не сдерживая слез:

– Вы ни в чем не виноваты, мой брат, просто вам выпала слишком тяжелая ноша!

– Я уже у порога, Марго… Матушка надеется на мое выздоровление, а я чувствую, что все бесполезно. Завеса приоткрывается передо мной… Как вы думаете, Бог когда-нибудь простит меня?

– Бог милостив. А я всегда буду молиться за вас.

Я беру его за руку, и мы долго молчим, стараясь запомнить ощущение, что мы вместе.

Прошел солнечный горький май. После долгих дней агонии, кровавых, полных боли, Карл умер. Меньше чем через месяц ему должно было исполниться двадцать четыре года.

Начинается лето. Тихо вздыхает Венсенский лес. Замок затих в трауре и сделался безыскусно простым и старым-старым, словно из древней легенды. Наверное, хорошо быть фигурами, изображенными на гобеленах, и проживать века без печалей и тревог. Дама с неуловимой улыбкой вечно смотрит на кавалера, а он склоняется перед ней в изящном поклоне. У их ног журчит ручей, а над их головами шелестят задумчивые деревья…

А может, эта дама и кавалер тоже сгорали от страстей, страдали и теряли, как мы. Может, и наши жизни когда-нибудь покажутся кому-то такими же мирными и беспечальными, как старинные картины. Ведь когда-нибудь все неразрешенное разрешится, раны перестанут болеть, забудутся совершенные ошибки – все пройдет, останется только мягкое солнце и прохладный шелест листвы…

Когда стало ясно, что дни Карла сочтены, мать заставила его подписать завещание, которым он, согласно Салическому закону, передавал трон брату Генриху, а не своей маленькой дочери.

В день смерти Карла, тридцатого мая, мать перевезла моего мужа и Франсуа в Лувр. Дворец превратили в подобие