Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

– Да поможет вам Бог, – вымолвила я.

Франсуа поспешно ушел. В ту ночь он умолял мать и в самом деле встал перед ней на колени. Она, видимо, не ожидала такого – после этого она наконец согласилась ходатайствовать за Ла Моля перед королем. Довольно долго беседовала с ним и наконец сообщила, что Карл согласился отменить публичную казнь. Но казнь все равно будет…

Я больше не могла никого видеть и ушла к себе. Раскрыла окно – ночь ясная, в небе блестят прекрасные звезды. А сколько боли здесь, на земле! Гиацинт… Я почувствовала, когда тебя начали мучить – и поняла, что находиться рядом с тобой в застенках Консьержери мне было бы легче, чем ощущать твои страдания и быть далеко от тебя, не в силах помочь. Я знаю, что за адскую боль тебе пришлось испытать. Каково это – снова и снова собирать волю, заставляя себя не подчиняться мучениям и страху! Каково не слушать вопль собственного тела, беспомощного, беззащитного перед палачом и его инструментами! Не слушать отчаяние, не верить безысходности!.. Чувствуешь ли ты, что я молюсь за тебя? Я с тобой, я каждую секунду с тобой – и ничего не могу для тебя сделать… А ты, наверное, еще надеешься на милость короля, ты до последнего будешь ждать добрых вестей…

Каждый настоящий мужчина способен ответить на вызов судьбы, если понадобится. Есть те, кто счастлив испытать свои силы, как прирожденный боец счастлив, когда предстоит битва. Я много раз видела накануне битв глаза мужчин, любящих воевать. В них было нетерпение, был азарт… А есть совсем другие люди, не созданные для битв, для риска, для того, чтобы доказывать свою смелость и мужество. Их Фортуна не балует, не заигрывает с ними – она ждет до поры, а потом спрашивает с них сразу за всю жизнь, спрашивает беспощадно, по самому высокому счету. И в бою с Фортуной они побеждают не ее и не других людей, а только самих себя. Их мужество – это мужество идущих на казнь. Можно молить о пощаде, можно гордо молчать – приговора это не изменит, но тем труднее и дороже выбор оставаться мужественным. Я уверена, что ты никого не оговоришь и не предашь. Мое сердце разрывается…

Коконнасу вынесли такой же приговор, как тебе. Гонец с приказом короля об отмене публичной казни уехал в Париж. Уже светает.

Мысли путаются… Я до сих пор не могу проститься с надеждой. Она все еще теплится – безумная надежда на то, что Карл окажется добрее, чем он есть, и его гонец вместе с отменой публичной казни привезет тебе помилование. Я знаю, что приговоренных к смерти пытают безо всякой пощады, но, что бы с тобой ни сделали, пока ты жив – еще есть надежда…

Я думала, что уже ничего на свете не может быть страшнее этой уходящей ночи – но наступивший день тридцатого апреля оказался намного страшнее.

В этот день я узнала, что гонцу с королевской депешей, спешившему из Венсена, пришлось остановиться у ворот Сент-Антуан – они оказались закрыты. Не знаю, почему он тут же не поскакал во весь опор к воротам Тампль, кто задержал его. Карл неспособен на подобное коварство, и я до сих пор боюсь поверить, что это не роковая случайность и такой приказ был отдан матерью заранее… Какой бы ни была причина, гонец не успел.

Ла Моля допрашивали несколько часов, он чуть не умер от пыток. Говорили, что он умолял судей дать ему возможность испросить милости у короля и клялся, что никогда даже в мыслях не покушался на его жизнь, что восковая фигурка изображала не мужчину, а женщину, его возлюбленную «из Прованса» – кого именно, он, конечно, не сказал…

Коконнаса тоже измучили допросами, но физически он был гораздо крепче Ла Моля. Рассказывали, что после допроса он с досады топнул ногой – руки у него были раздроблены – и сказал с вызовом: «Господа, вы видите – мелких сошек наказывают, а сильные мира сего, даже виноватые, остаются на свободе!» – и назвал нескольких именитых заговорщиков: Монморанси, Буйона, Торе, Тюренна – только это уже никого не интересовало, поскольку суд сам назначил виновных в соответствии с волей королевы-матери. Едва допрос окончился, Ла Моля и Коконнаса передали палачу, тот связал их и без промедления повез на Гревскую площадь, где спешно доделывали эшафот.

Поглазеть на казнь собралось невероятное множество людей, словно весь Париж пришел туда. Не только площадь – все окрестные улицы были заполнены народом, кареты и даже всадники не могли проехать.

Ла Моль находился в полуобморочном состоянии и непрестанно молился. Уже на эшафоте его снова спросили о сообщниках – он лишь повторил то, что говорил раньше, назвал Грантри, Граншана, Ла Нокля, о которых и без того было известно, что они заговорщики, и подчеркнул, что Козимо Руджиери невиновен и ничего о заговоре не знал. После этого Ла Моль попросил отдать его долги и заплатить его слугам. Уже стоя на коленях перед плахой, сказал:

– Помилуй меня, Боже и Пресвятая Дева! Поручаю свою душу молитвам королевы Наваррской и других дам.

Едва он произнес это, палач отрубил ему голову одним ударом – и настала очередь Коконнаса.

Когда палач, следуя приговору, стал разрубать тело Ла Моля на части, обнаружил, что Ла Моль одет не в обычную рубашку – на нем была освященная рубашка Шартрской Божией Матери.

В сердцевине яблока уютно семечкам, как уютно младенцу в материнской утробе. У каждого события есть своя сердцевина, и в каждом мгновении можно найти незримое убежище, чтобы отдохнуть, отдохнуть хотя бы немного.

Когда нужно выглядеть безупречно, а душу раздирает страдание, спасение в улыбке, равнодушии. Или в мелочи, дорогой сердцу, за которую можно ухватиться и держаться, как утопающий держится за осколок корабля, за последнюю надежду. Думать только о ней, а все остальное делать механически. Постоянное мучительное напряжение воли – ну и что… Одним тяжелым днем больше в этой жизни, полной испытаний. Разве это имеет какое-то значение?

Взошедшему на эшафот убежище – плаха. Зевакам, собравшимся на площади поглядеть на кровавое зрелище, при виде плахи становится так страшно, что они бледнеют и замолкают. А для приговоренного она – последнее прибежище. Когда тебе некуда идти и неоткуда ждать помощи, даже холодный камень становится мягче пуховой перины, потому что ты ищешь у него защиты,