Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

в которой тебе отказали люди. Это одна из самых страшных тайн этого мира, тайна, известная только палачам и их жертвам: самое тяжелое и ужасное, несущее смерть, в последний миг становится самым близким. Тюремные стены, орудия пытки, доски эшафота, меч, руки палача… Гиацинт, мой Гиацинт!

В день твоей казни меня спасли молитвы, которые я повторяла почти бездумно, но каждое слово которых по капле вливало в мою душу покой и надежду на то, что Господь встретил тебя и будет с тобой, успокоит твою боль, исцелит твои раны. Тюрьма, страшное обвинение, истязания, эшафот, гибель на глазах у всех, позор, бесчестье – нет, этого ты не заслужил! Бог вознаградит тебя за напрасные страдания. А здесь, на земле, где с тобой обошлись столь жестоко, пусть хотя бы память твоя будет чиста, а твое имя навсегда останется синонимом верности и мужества. Пусть будет так! Я буду всегда молиться об этом…

Мы с герцогиней Неверской сделали все, чтобы спасти Ла Моля и Коконнаса от насмешек и поругания: выкупили их головы у палача и сами похоронили их в часовне Сен-Мартен, в освященной земле.

Когда я взяла твою голову в руки, слезы закапали у меня из глаз. Нет слов, чтобы это передать… Я не смогла увидеть тебя после ареста, не смогла быть рядом с тобой во время казни, и все, что я могу сейчас, – это провести рукой по твоим прекрасным волосам и поцеловать тебя в холодные губы. Твои последние слова были обо мне… Ты просил молиться за тебя – а значит, просил о спокойствии и тишине. Спасибо, любимый мой! Только твои слова были способны прекратить бурю в моей душе. Как хочется верить, что там, в вечности, ты почувствуешь мой прощальный поцелуй и мою любовь – ведь я до сих пор чувствую твою…

Высокое темное небо. Ветер качает деревья у ворот, где нас с герцогиней Неверской ждет карета. Я запахиваю накидку. От слез огни факелов вздрагивают и расплываются. Прощай…

Мы возвращаемся во дворец по ночному Парижу. Карета подрагивает, за окнами – темнота, спящий город, такой будничный. Я начинаю понимать, что теперь – действительно все. Дверь за тобой закрылась. Тебя больше нет здесь.

Анриетта смотрит на меня, ее глаза блестят:

– Мой Аннибал так хотел жить! А теперь мне придется одной жить за нас двоих! Как это несправедливо, мадам!

Вчера была казнь, а сегодня в Лувре устроили бал. Мы с герцогиней Неверской надели траур, черные платья, и многие придворные смотрят на нас с восхищением. Особенно на меня. Они думают, что это неслыханная смелость для королевы – не скрываясь, носить траур по любовнику. А мне кажется, что это ничтожное, наименьшее проявление моего горя. Мне хочется лечь и забыться, хочется, чтобы больше ничего не было, никогда. Хочется прогнать всех, убежать к себе, упасть на постель, на которой мы с Гиацинтом провели столько счастливых минут, и рыдать в голос. Хочется взвыть на весь дворец: «Люди! Что вы сделали! Вы убили мою любовь! Убили…» Во мне все вопит от боли, но я не могу это выразить ничем, кроме черного платья… Ничего, я дотерплю до ночи, сброшу с себя тесные одежды, сотру с лица белила и помаду, прикажу задернуть шторки балдахина, зароюсь лицом в подушки и буду плакать, пока не лишусь сил.

Неужели можно вынести такую несправедливость? Видимо, можно. Жизнь продолжается. Кажется, что больше ничего не будет, что мир не вынес мучений и погиб, все закончилось… но все продолжается. Реальность не позволяет погрузиться в горе настолько, чтобы совсем забыть о ней. Наступает утро нового дня, и волей-неволей приходится жить дальше, и жизнь вновь берет свое. Ушедшие занимают свое место во снах и воспоминаниях, а внимание и силы обращаются к тем, кто остался рядом.

Постепенно боль сделалась глуше и начала понемногу утихать. Но все же мне кажется, во мне что-то необратимо изменилось тогда. Может быть, сломалось… Эта рана будет болеть всю жизнь. Когда настанет следующий апрель, я вспомню и переживу заново это мучительное ожидание, молитвы, ужас, надежды на спасение, слезы бессилия, день твоей казни – и почувствую в сладком весеннем воздухе привкус горечи. Лето оживит память о наших встречах, каждый хмурый день напомнит, как мы вместе слушали дождь. Пустые дворцовые коридоры сохранят звук твоих шагов… Угрюмые башни Консьержери и Гревская площадь отныне тоже будут говорить мне о тебе. Далекий Прованс для меня навсегда останется твоим, о тебе напомнит запах лаванды… Наш любимый танец, строчка из Ронсара, раскрытая книга на столе, серый бархат, чья-то походка, похожая на твою, – тысяча воспоминаний везде, во всем… Утренняя звезда…

Не знаю, смогу ли я когда-нибудь смотреть на ясный блеск Венеры с той же чистой радостью, как прежде. Мне кажется, что отныне ее ласковый свет всегда будет напоминать мне о том, как жесток этот мир, как он боится любви – и как беззащитна и непобедима любовь, озаряющая его своим небесным сиянием.

Встреча в Лионе

Раскрытое окно, теплый ветер. Задумчивый шелест деревьев Венсенского леса. Старый замок дремлет под весенним солнцем, и природа будто не догадывается о том, сколько боли внутри этих светлых стен. Я то вспоминаю Ла Моля, то думаю о Карле. Любимые люди уходят, и время неумолимо стирает их следы. Ну почему нельзя быть вместе, почему нельзя не расставаться? С каждым днем мне все сильнее не хватает Ла Моля, его добрых глаз, его ровного голоса… Нужно учиться жить без него, но пока у меня совсем не получается.

Впрочем, сейчас никто не удивится, заметив меня в слезах, – не мне одной хочется плакать. Карл слег. Его разрывает кашель, его терзают ужасные боли, из его пор сочится кровь. На него страшно смотреть, его рубашка, простыни – все в крови. Когда он бредит, говорит, что видит души протестантов, убитых в Варфоломеевскую ночь. Он так и не оправился после той ночи, а теперь становится еще одной ее жертвой…

– Вам лучше, сир? – спрашиваю я его, хотя вижу, что ему хуже, и мое сердце сжимает тоска.

– Марго, сестра… я рад, что вы пришли.

Он заметно похудел. Его глаза блестят лихорадочным блеском, а губы такие бледные…

– Сир, я постоянно молюсь, чтобы Господь послал вам исцеление! По-другому просто не может быть, ведь мы все так любим вас. Обещайте мне, что, когда вам станет лучше, мы с вами поедем в какой-нибудь из ваших любимых замков и