Китайская культурная революция - Ли Бао

Прекращение занятий в школах и вузах, вызванное культурной революцией, растянулось на целых четыре года – лишь во второй половине 1970 года, после того как Мао признал, что «образование все же необходимо», некоторые вузы возобновили прием абитуриентов и заработала часть школ. Но как и кем осуществлялся образовательный процесс? Подавляющее большинство педагогических кадров подверглось истреблению (когда говорят об истреблении, не обязательно имеют в виду физическое уничтожение, поскольку педагог, отправленный работать ассенизатором или землекопом в какую-нибудь глухомань, исключается из образовательного процесса и со временем теряет квалификацию). Образованность в Китае традиционно ценилась очень высоко и являлась важным условием продвижения по социальной лестнице, о чем наглядно свидетельствует система кэцзюй[104]. Теперь же место образованности заняла революционная сознательность, а всю мудрость, накопленную человечеством, заменили «красная книжечка» цитат Председателя Мао и газетные передовицы. Смысл образования свелся к запоминанию относительно небольшого количества иероглифов, позволявшего свободно читать газеты и дацзыбао. Впрочем, можно было обойтись и без чтения, поскольку вся эта пропагандистская информация постоянно транслировалась по радио, зачитывалась на митингах, собраниях и даже в общественном транспорте, а также вдалбливалась в головы на занятиях по политинформации. За годы культурной революции количество неграмотных резко возросло. К концу 1978 года, когда численность населения КНР приблизилась к миллиардному порогу, уровень неграмотности составлял 25 %, а среди людей молодого и среднего возраста доходил до 40 %.

С началом «Большого скачка», когда был провозглашен лозунг «Три года упорного труда – десять тысяч лет счастья», знания отошли на второй план, уступая место революционному энтузиазму. Значение имели количество и быстрота, технологическими процессами и условиями не просто пренебрегали, но и объявляли их «контрреволюционным вредительством» или «происками ревизионистов», если на их соблюдении настаивали советские специалисты. На то, что чугун, выплавляемый в кустарных печах, никуда не годился, а построенные за несколько месяцев дома были непригодны для нормального жилья, внимания не обращалось: наше дело отрапортовать, а там хоть трава не расти.

Промахи не замечались или ставились в вину очередным «контрреволюционерам-каппутистам», а немногочисленные достижения, вроде успешного взрыва ядерной бомбы или запуска первого китайского спутника, подавались как триумф революционной науки. Но если бы подготовка этих триумфов велась по революционным правилам, то вряд ли бы они вообще состоялись. А о том, что должно было состояться, но не состоялось по «революционным причинам», умалчивалось.

В 1966 году, незадолго до начала культурной революции, были утверждены планы десятилетнего развития китайской космической программы, основными целями которой являлось создание возвращаемого разведывательного спутника и пилотируемого космического аппарата. В октябре 1970 года начался набор первых космонавтов. Стоит ли упоминать о том, что ведущим критерием отбора была политическая благонадежность, все прочие характеристики имели менее важное значение? Полет пилотируемого корабля под названием «Шугуан-1»[105] был запланирован на 1972 год, а предполетная подготовка должна была начаться в ноябре 1971 года, но она так и не началась, а через полгода все работы по проекту были свернуты…

Почему так произошло? Ведь первая часть программы была благополучно выполнена – 24 апреля 1970 года спутник «Дунфан Хун-1» был выведен на околоземную орбиту и на протяжении двадцати суток транслировал революционную песню «Алеет Восток»[106], а также данные о работе собственных систем.

Модель первого китайского спутника «Дунфан Хун-1» © Brücke-Osteuropa

Дело в том, что космическая программа находилась под прямым контролем Линь Бяо, большинство ее участников были военными, руководили ею доверенные люди Линя и необходимое финансирование обеспечивал он. В ходе чистки армейских рядов, последовавшей за падением Линь Бяо, многие участники программы, включая руководителей, были арестованы, а когда оставшиеся при делах обратились к Председателю Мао с просьбой выделении средств, то получили отказ вкупе с обвинением в растратах, за которым последовали новые аресты. Мао не любил, когда его чем-то напрягали, он предпочитал отдавать распоряжения и выслушивать рапорты об их исполнении. Вдобавок, прежде чем возобновлять работу над программой, следовало убедиться в полной благонадежности ее участников, иначе был риск, что вместо выведения космического корабля на орбиту запущенная ими ракета ударит по Чжуннаньхаю…

Но вернемся к образованию. В июне 1970 года, следуя указаниям Мао Цзэдуна, ЦК КПК разрешил некоторым вузам провести набор «слушателей из числа рабочих, крестьян и солдат» для обучения по сокращенной программе в течение двух-трех лет. Конкурсные экзамены были упразднены как «буржуазный пережиток», прием производился на основании представленных рекомендаций и так называемой проверки общего культурного уровня – надо же было убедиться в том, что кандидат знает хотя бы три сотни иероглифов[107] и имеет базовые знания по ключевым предметам. Во время сдачи экзаменов разрешалось пользоваться учебниками. Но общий уровень грамотности молодежи упал настолько, что многие не выдерживали даже простейшей проверки знаний с учебниками под рукой…

Но недаром же говорится, что «рискнуть один раз – выиграть тысячу золотых»[108]. На всю страну прославился уроженец Синчэна[109] Чжан Тяньшэн, «герой чистого экзаменационного листа». В 1968 году, в рамках движения «Ввысь в горы, вниз в села» восемнадцатилетнего Чжана отправили из города в сельскую местность, где он сумел выдвинуться в бригадиры и в 1973 году, как «образцовый представитель образованной молодежи», был направлен для поступления в сельскохозяйственный институт. Чжан окончил в Синчэне неполную среднюю школу. Правда, за время пребывания в деревне многое было позабыто, но на подготовку к экзаменам (будем уж использовать это «буржуазное» слово) отводилось три недели, и Чжан надеялся, что этого времени ему хватит, чтобы освежить знания. Готовиться параллельно с работой не было возможности, поскольку приходилось работать по восемнадцать часов в сутки почти без выходных – в 1972 году на счету Чжана было триста сорок отработанных дней (!), а в выходные дни проводились собрания и занятия по политинформации. Однако, по независящим от Чжана причинам, времени на подготовку у него не оказалось – он прибыл в Синчэн накануне экзамена по китайскому языку, а днем позже предстояло сдавать математику, геометрию, а также основы физики и химии. Китайский с математикой Чжан худо-бедно сдал, а вот с геометрией и основами физики и химии вышла заминка. Вместо того, чтобы обратиться к учебникам, Чжан написал на оборотной стороне экзаменационного листа письмо экзаменационной комиссии, в котором рассказал о своей работе в народной коммуне и о том, что ему не предоставили времени на подготовку. Попутно Чжан высказался в адрес «книжников, которые ни дня не работали, как положено, и не уважают труд».

О том,