Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

встречаться вовсе. «Рисование для меня все», – так сказала Луиза. Так ли это по-прежнему? Аннарёзли клала голову на руки и мечтала, что Луиза подле нее ест миндальные рогалики, а затем колдует на холсте над башнями Гроссмюнстера, которые она чуть было не прозевала тогда. И даже если Луиза забыла о ней, Аннарёзли сама никогда не забудет этой встречи с художницей.

Миндальные рогалики на сегодня уже закончились, но только что Якоб принес противень с грушевыми булочками, и Аннарёзли раскладывала теперь часть выпечки на фарфоровой этажерке на прилавке, а другую – на серебряном подносе, который она поставила в витрину.

Кристоф и Роли только что вернулись с пустой корзиной. Мальчик-то какой застенчивый, едва глаза решался поднять на продавщицу, проходя через магазин. Бежал в пекарню, не оглядываясь, будто спасался. Хотя не все в пекарне были с ним добры. Ули бывал груб, а от старого Шпрюнгли и так доброго слова не услышишь, такой уж он. Ни похвалы от него, ни одобрения, с этим приходилось мириться. Но Аннарёзли-то уж точно не была ему врагом. С чего бы Роли от нее бегать. Она только качала головой, глядя ему вслед.

– Я такой же был, – шепнул Кристоф. – Тоже от всех бегал.

– Был? – улыбнулась Аннарёзли. – А теперь ты какой?

– Сорвиголова, – ухмыльнулся в ответ Кристоф.

– Да ладно! Что-то не заметила. – Аннарёзли придержала дверь, чтобы Кристоф с большой корзиной протиснулся в пекарню.

В это время зазвенел колокольчик на входной двери.

Аннарёзли обернулась – перед ней стояла Луиза.

– Доброго дня, – заговорила художница, как тогда под липами.

– Привет, – отвечала Аннарёзли и покраснела. – Снова приехали к тетушке, ты и маменька?

– Прибыли вчера вечером и пробудем неделю. – Луиза оглядела магазин.

– Миндальные рогалики кончились, есть булочки с грушей. Хотите… Хочешь попробовать?

– Если можно.

Аннарёзли достала с полки тарелку и вилку и подала булочку. Луиза взяла булочку руками и откусила.

– М‐м-м, вкуснятина, – оценила она, уплетая булку целиком, и поглядела на продавщицу. – Можно я тебя нарисую?

– Что? Меня?

Луиза кивнула.

– Где?

– Да вот прямо здесь, например, перед витриной. Света достаточно.

– В магазине? Нет, не пойдет. Правда, нельзя.

Что Луиза себе думает: Аннарёзли тут для красоты, что ли, стоит за прилавком?

– Тогда где?

– В обеденный перерыв на Линденхоф.

– За полчаса не успею и за час не успею. Я же не просто набросок хочу.

– Да? – Аннарёзли снова смутилась от такой прямоты. – А что же?

– Я в суть хочу проникнуть, когда рисую, Аннарёзли. Мне надо на тебя долго смотреть, изучить. – Луиза завидущими глазами взглянула на грушевые булочки на этажерке.

– Изучить? Меня?

– Тебя. Отчего нет?

– Но я же… – Аннарёзли запнулась.

– Что?

– Ничего особенного, – тихо проговорила Аннарёзли. – Так, никто и ничто.

И она в смущении упаковала для Луизы четыре булочки с грушей, хотя художница и не просила.

– Ха, ну ты странная, – возразила Луиза. – Я тебя вижу, слышу и могу потрогать. Замечаю, как ты краснеешь, особенно когда я тебе в глаза гляжу, я могу измерить твои пропорции, в уме конечно. Стало быть, ты кто-то, ты есть, иначе я бы всего этого не смогла.

Аннарёзли протянула ей завязанный кулек с булочками через прилавок.

– Значит, сегодня в полдень, как тогда? А после работы приходи ко мне. Или в воскресенье, ты же не работаешь по воскресеньям?

– Только до полудня.

– Сойдет, – согласилась Луиза и положила три монетки в блюдечко. – Этого хватит?

Аннарёзли кивнула.

– Уговорю мать, останемся подольше. Ей ведь так много надо обсудить с сестрой. А мне с ними двумя невыносимо. Приходи вечером и захвати парочку десертов, придешь?

Аннарёзли снова кивнула:

– Мне тоже надо сказать матери, где меня искать.

Она теперь смущена была не меньше, чем Роли или Кристоф, нисколечко не храбрее этих двух трусишек.

– Тетку мою зовут фрау Вегманн, – сообщила Луиза. – Она живет на улице Реми, прямо рядом с кантональной школой.

Она взяла упаковку с булочками и помахала рукой, выходя на улицу. Уже снаружи художница подошла к витрине, приблизив губы почти к самому стеклу.

– Линденхоф, – произнесла она нарочито четко, будто обращалась к глухому человеку.

Аннарёзли засмеялась: да поняла она, поняла.

Рудольф

По-другому представлял себе Рудольф приличную улицу. Так думал он, прыгая через лужи, пока не добрался наконец до дома церковной общины Эгг в Оберланде на юго-востоке кантона Цюрих. В дверях кабинета досточтимого казначея Беата Гримма Рудольф едва не столкнулся с хозяйкой гостиницы в Эгге, которая только что принесла господину Гримму обед. Рудольф постучал и вошел, без приглашения и весьма не вовремя: почтенный казначей как раз собирался отобедать. На тарелке у него лежала пара пухлых кровяных колбасок на толстом слое мятого картофеля, рядом – клякса отварной капусты.

– Доброй трапезы, – пожелал Рудольф. – Я Шпрюнгли, кондитер из Цюриха.

– Что привело вас ко мне? – Чиновник вонзил нож в колбаску, из разреза выскочила пышная масса, приправленная специями. – Вы позволите мне отобедать, пока еда не остыла?

– На здоровье, – отвечал Рудольф. – Я пришел насчет сберегательной книжки одного вашего подопечного, Роли Штутца.

Казначей отправил в рот изрядную порцию колбасы и картошки, насаженную на вилку.

– Роли, – прочавкал Гримм с набитым ртом, – неблагодарный подлец просто-напросто сбежал из последней своей приемной крестьянской семьи Штуки в Хинтерэгге, даже не попрощался. Прожженный плут, вот он кто.

Чиновник снова запихал в рот полную вилку еды.

– Роли говорит, у него есть сберегательная книжка. Она ему теперь срочно нужна.

– Зачем? – прочавкал Гримм. – Он у вас, в Цюрихе?

– Ежели все сложится, он пойдет ко мне в ученики. И тогда его деньги понадобятся на оплату его учения.

– А ежели не сложится? – Чиновник утер рот тыльной стороной ладони. – Затея ничего так, но я почти уверен, что из нее ничего не выйдет.

Явно в дурном расположении духа, казначей отставил тарелку, выдвинул ящик массивного дубового стола, порылся в нем и кинул на стол истрепанную книжечку.

– Благодарствуйте, – подхватил Рудольф книжку. – Смотрю, с нее регулярно снимали деньги. На что пошли эти средства?

– Ну как на что. Я платил крестьянам за содержание и заботу о парне.

– Все деньги достались крестьянам? А мальчик утверждает, что работал с утра до ночи, не разгибаясь, спал в свинарнике и голодал.

– Эти дети врут как дышат, – скривился казначей.

– Как удобно.

– Но так и есть, – настаивал опекун. – На Рождество ему всегда дарили монетку. Или я водил его обедать в день его рождения в трактир. Об этом он не говорил? Должен помнить.

– Говорил, говорил, как вы объедались жареными сосисками, а он хлебал пустой капустный суп.

– Неблагодарное отродье! Перевирают все как им хочется, жалуются на