Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

овощами, фруктами, что Роли вполне устраивало, он все равно был все время голоден. Пара монет, все его скудное имущество, зашиты в подкладку правой штанины. Он их одолжил в деревне на крестьянском дворе у хозяйки, что послала его в соседнее село к лавочнику за разной мелочью. Роли в село-то пошел, да только прошагал его мимо и подался прямиком в Цюрих. Взаймы взял, уговаривал он себя, вернет потом, когда заработает что-нибудь, на стройке например. Денежка была не так велика, чтобы хозяйка побежала в полицию, однако же и не так мала, чтобы просто забыть да посмеяться. Роли знал, что так поступать дурно. Этому его матушка научила. Но по-другому ему было не сбежать.

После обеда Роли околачивался в парке Плацшпиц, среди зелени и высоких деревьев, где сливаются Зиль и Лиммат. Там, в кустарнике за платановой аллеей, он разбил свой летний лагерь. На реке можно и освежиться, и отдохнуть. Но он никак не мог пропустить открытие нового Мюнстерского моста – полгорода, почитай, собралось. До сих пор он видал только стройку, но говорили, будто старый деревянный мост снесли два года назад, а построили новый из камня заново и вдвое шире прежнего.

Словно муравьи, горожане двигались по обоим берегам реки к мосту. И как все разодеты-то! Господа в темных шляпах или элегантных цилиндрах, дамы со свежезавитыми кудрями, пышно взбитыми, в соломенных шляпках и в нарядных платьях, как будто на бал. Оборки и разноцветные шелковые ленты, бархат и шелк. Знал Роли, что Цюрих – город богатый, но никогда прежде не видал он столько благородных господ и дам в одном месте. Сам-то он, конечно, и сравниться с ними не мог. Бродяга и есть бродяга, нищий. Хуже всего – босой, старые бурые башмаки давно стали малы, и Роли первым делом обменял их на еду. Съел все одним махом, как всегда, не наелся, желудок пустой, ботинок нет, и где взять башмаки к зиме – неизвестно. Случись мороз – все, пропал! Заработка едва хватало с голоду не помереть, какие уж тут башмаки! Разве что покойной матери помолиться, может, пошлет монетку.

Вечером, как только стемнеет, ожидали сотни новых фонарей и еще – фейерверки! Что такое фейерверк – Роли понятия не имел. И кого бы он ни спрашивал, никто, кажется, не видал еще этого дива. Описать никто толком не мог. Какие-то разноцветные огни в небе, всех цветов, даже синего и зеленого, а потом просто растворяются, так Урс сказал, что картошку продает. Мост еще оцеплен с обеих сторон: сначала по нему должны пройти почетные гости, затем уже и граждане Цюриха, и остальной народ, а в конце концов – и босоногие, вроде Роли. На Лиммате пестрели лодочки, гораздо больше обычного.

Роли заметил одного лодочника, тот правил свою лодку вверх по реке вдоль берега, отталкиваясь длинным шестом. Продвигался кое-как, его кидало из стороны в сторону, лодка застревала, ее уносило назад течением. Лодочник, конечно, планировал подобраться к новому мосту по воде, но, судя по всему, он уже был для этого слишком пьян. Лодка стала петлять, и шест плюхнулся в воду. Хозяин лодки не решался ни прыгать в воду, ни достать шест, ни вытащить лодку на берег. Зато Роли долго не раздумывал. Прыгнул на мелководье, крепко ухватил лодку и вытащил ее на берег. Пьяный хозяин выбрался на берег и пополз по набережной на четвереньках.

– Эй, – позвал Роли, хватая владельца за руку, – пару монет лодочка-то стоит, а? Могла бы и уплыть, а я чуть не утонул.

– Да ладно! – Владелец лодки отпихнул Роли и, шатаясь, побрел по набережной.

Насквозь мокрый и злой, Роли бросился отвязывать лодку: пусть ее унесет ко всем чертям, хоть по Ааре, хоть до самого Рейна, Лиммат ведь где-то там в него впадает.

– Эй! – окликнул кто-то с набережной.

«Это он мне?» – подумал Роли.

– Оставь лодку, коли не твоя, – крикнул мужчина, молодой и хорошо одетый, хоть и без цилиндра.

Как видно, для его крупной головы не нашлось подходящего.

– Не трогай чужую лодку! – повторил незнакомец.

– Чтоб тебя! – выругался Роли и погрозил кулаком. – Я ее на берег вытащил, а этот два гроша пожалел!

Роли трясся в своих мокрых обносках, больше от злости, чем от холода.

– Ты чей такой будешь? – спросил мужчина.

– Я‐то? – Роли снова крепко привязал лодку и убрал со лба мокрые патлы. – Да ничей.

– Это как?

– Не ждет меня никто нигде, если вы об этом.

– А живешь где?

– Где придется. – Роли отжал мокрый рукав.

Оставил бы его этот парень в покое. Вот вам лодка, отвяжитесь от меня.

– И семьи нет? – не отставал незнакомец.

– Нету.

– А родители? – Мужчина протянул Роли руку и помог подняться на набережную.

– Нету.

– А до сих пор где жил?

– Далеко. В деревне, на крестьянском дворе. А до того – на другом дворе. И прежде – тоже.

Батрак, стало быть, догадался человек с набережной. Детей из самых бедных семей или сирот отдавали на крестьянские дворы – батрачить за еду и крышу над головой. Чтобы никому не пришлось их содержать.

– А нынче что? – снова спросил мужчина.

– А нынче тут вот, в городе, обретаюсь.

Сбежать бы уже скорее, бог уж с ним, с фейерверком этим.

– Переодеться есть во что?

Да что он прицепился-то? Что ему надо? Роли тяжело перевел дух. Жандарм, что ли? Или из опеки?

Роли потряс головой.

– Ясно, тогда пошли.

– Куда это? – Роли поглядел на незнакомца с недоверием.

– Я кондитер Рудольф Шпрюнгли, живу тут рядом, в Маркт-гассе. Матушка подыщет что-нибудь из моей старой одежды, тебе подойдет.

Кондитер, значит. У Роли слюнки потекли. Не бандит какой и не сельский жандарм. Роли кивнул и пошел за этим Шпрюнгли на почтительном расстоянии до самой двери в магазин. Вошли внутрь. Пахло сахаром, кремовыми тортами и какао, у Роли аж желудок подвело. Старшие хозяева как раз собирались на открытие нового моста. Но пожилая фрау сию же минуту вернулась в дом и подыскала для Роли новый гардероб из поношенной одежды сына. А вот отец, с такой же крупной башкой, как и у сына, только еще более квадратной, оглядел незваного гостя с явным неодобрением. И даже не счел нужным изображать гостеприимство.

– Этот откуда взялся? Судя по виду, бродяга с улицы, и ты его первый раз видишь.

Роли переодевался в каморке Рудольфа в сухое платье, но расслышал, как отец, понизив голос, выговаривает сыну.

– Зачем ты привел его в наш дом? Он ворует все, что плохо лежит.

– Отец, мне что, надо было оставить его мокрого на улице?