Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

поглядела на холст из-за спины художницы, она узнала в наброске широкую ленту реки с двумя мостами и набережными, путаницу переулков Нидердорфа и холм Цюрихберг над ними.

Аннарёзли так увлеклась, разглядывая детали, что даже испугалась, когда художница внезапно вскочила.

– Кыш, дети! Вы мне вид на город закрываете. Я так дальше рисовать не могу. Давайте-ка в сторонку.

– Меня нарисуй! – крикнул один юный наглец в фуражке, которому, судя по внешнему виду, теперь положено было быть в школе, а не слоняться по Линденхоф. – Или нас.

И он показал на детскую компанию, стоявшую вокруг. И парень с друзьями расплылись в щербатых улыбках.

– Хорошая мысль! – согласилась барышня. – Приходите завтра – нарисую. А сегодня хочу эскиз закончить.

– А принесете завтра что-нибудь вкусненькое? Страсть как есть хочется, – не отставал юный нахал. – Эти тоже голодные.

– Добро, договорились, – согласилась художница, – принесу что-нибудь, устроим пикник. Только вы вправду приходите. Как только часы Святого Петра пробьют десять, я уже тут.

Заводила кивнул. Подал знак компании, и дети удалились в сторону Пфальц-гассе. Только Аннарёзли осталась и смущенно поздоровалась.

– Доброго дня, – отвечала художница, и по ее говору слышно было, что она не из Цюриха.

Аннарёзли покраснела.

– Ты здешняя? – спросила барышня безо всякого стеснения.

Аннарёзли кивнула.

– Меня зовут Луиза-Мари Хан, – представилась иноземка, – просто Луиза. А тебя?

– Аннарёзли. – Девушка присела в маленьком книксе.

Так уж само собой получилось, невольно. Аннарёзли снова залилась краской.

– Что вы тут делаете?

– А на что это похоже? – Художница улыбнулась. – Зови меня Луизой и на ты, Аннарёзли.

– Вы… ты рисуешь?

– Сегодня только набросок сделала, эскиз. Краски смешаю дома, у моей тетушки Адели. У них в садовом домике мои вещи хранятся, пока мы живем в Цюрихе. Заходи в гости после обеда, если хочешь.

– Не получится, – отвечала Аннарёзли, – работа у меня.

– Жаль. А где работаешь?

– В кондитерской на Маркт-гассе. «Шпрюнгли и сын». Слушай, вот, хочешь миндальный рогалик?

– Из твоей кондитерской? – осведомилась Луиза. – М‐м-м, тает на языке.

Художница мгновенно схватила карандаш и побежала по холсту, одновременное уплетая сладость. И вот уже высились на эскизе две башни Гроссмюнстера среди моря крыш.

– Чуть не забыла, – хихикнула Луиза, доедая рогалик, – мы из Санкт-Галлена, моя мать и я, приехали тетку навестить. Дамы пьют чай без конца, болтают, потом еще нагрянет с визитом какой-нибудь «кузен-выпить-чаю-и-поболтать» или «дядюшка-непременно-зайду-в-гости-а-как-же-иначе». Тоска смертная. Я лучше рисовать пойду.

– Ты, стало быть, настоящая художница? – спросила Аннарёзли.

– Ну да, – вздохнула Луиза. – Хотя дома меня никто не принимает всерьез. Вроде как рисование – не то занятие для барышни, лучше вышивать, вязать, кружева плести, на рояле играть.

– А разве не так? – Аннарёзли стряхнула крошки с шерстяного платья.

– Нет, – отвечала Луиза, – рисование для меня все! Я это с раннего детства знаю. Отец даже оплатил мне уроки у частного учителя. Я училась рисовать цветы и немного даже смыслю в портретировании. Этому-то девушку могут научить. Но теперь семейство решило, что мне пора образумиться. Боятся, я мужа себе не найду.

– Точно найдешь, – возразила Аннарёзли.

Такая хорошенькая и темпераментная барышня, и так свободно и без стеснения общается, самой-то Аннарёзли никогда так не удавалось.

– А я не хочу никакого мужа, – заявила Луиза.

– Почему нет?

– Я рисовать хочу.

– Можно и в замужестве рисовать.

Аннарёзли дивилась на саму себя: разве она вообще что-нибудь смыслит в замужестве?

– Да ладно, ты думаешь? Жена должна вести хозяйство, а через год пойдут дети. И когда тут рисовать? – Луиза смазала пальцем одну линию и провела другую, поувереннее. – Ты замужем?

– Нет конечно. Иначе бы я не работала у Шпрюнгли и не сидела тут в обеденный перерыв с рогаликом.

– Вот видишь. – Луиза хихикнула. – А чего замуж не идешь?

– Ну, еще не попался тот самый. Вернее… – Аннарёзли закусила губу.

– Вернее, что? – подхватила Луиза.

– Тот, кого я ждала, выбрал другую.

– Чего так? Она тебя красивее и моложе?

– Она совсем другая, старше меня, даже его старше.

– Богатая? Из состоятельной семьи?

– Вовсе нет, скорее наоборот.

– Тогда придется смириться, Аннарёзли, это любовь. – Луиза отвлекалась от эскиза. – Он тебе уже об этом говорил?

– Говорил. Все начистоту, – вздохнула Аннарёзли.

– Тогда забудь его скорее, – посоветовала Луиза, – радуйся.

– Чему радоваться?

– Ты бы с ним никогда не была счастлива. Представь себе, он женат на тебе, а сам каждую минуту думает о другой.

Аннарёзли и сама знала, что ей следует выбросить Рудольфа из головы, только тем и занималась. Но с этой особенной барышней ей вовсе не хотелось говорить о Рудольфе. Лучше побольше узнать о Луизе, прежде чем придется вернуться на работу. Аннарёзли разглядывала лицо Луизы, пока та постоянно переводила взгляд с холста на город и обратно и рассматривала церковные башни и холм на заднем плане. Художница была изящно бледна, как фарфор, нос слегка заостренный и немного вздернутый. Из-под синей шляпки выбились пряди темно-русых волос, подчеркивая тонкие черты лица.

– Долго ты еще пробудешь в Цюрихе? – решилась наконец спросить Аннарёзли.

Время на исходе. Пора в магазин.

– Послезавтра уезжаем.

– Так скоро! – вырвалось у Аннарёзли.

Луиза улыбнулась:

– Я пришлю тебе весточку, когда снова соберусь в Цюрих. Прислать?

Аннарёзли кивнула и покраснела. Только на этот раз ее это не беспокоило.

– Аннарёзли. Кондитерская «Шпрюнгли и сын», Маркт-гассе. Я запомню.

– Спасибо, – отвечала Аннарёзли и готова была уже, как горничная, снова присесть в книксе, но вовремя удержалась.

Она быстро повернулась и пошла. И когда еще раз оглянулась, Луиза с улыбкой помахала ей рукой.

Катарина

Катарина проснулась с легкой головной болью, что в обычный день было бы крайне неприятно. Однако сегодня она радовалась. Мир вдруг изменился и стал другим. Исчезла эта серая пелена, что обволакивала все вокруг вот уже несколько недель, пропала тревога. Великолепный вид на горы из мансарды – он стал как будто ближе, а на улице потеплело. Неожиданный теплый ветер напомнил о весне, а позже, возвращаясь из церкви, Катарина увидела наконец первые бледно-желтые весенние первоцветы. Еще бы парочку – собрала бы букетик и отнесла на мост Шпроербрюкке в благодарность: услышаны ее молитвы. И бог с ними, с черепами и скелетами, знать о них ничего не желала больше! Весна! Да здравствует весна! Катарина как будто заново родилась. На танцах под старыми липами на Музеггмауер Катарина с нарядными кавалерами кружилась снова и снова в вальсе, пока голова не пошла кругом. Какой был вид отсюда на город, на реку, на сине-зеленое озеро! Сердце радовалось! Зима была такая долгая, а в городе было так душно, тесно, повседневная жизнь с ее заботами давила. Но вот весна, и жизнь снова прекрасна!

Коренастый, крепкий парень