Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

– Пошли со мной! – велела Регула, хватая Катарину за руку.

И повела племянницу обратно через мост в гостиницу «У солнца». Энергично протолкнула девушку перед собой в двери.

За уединенным столиком подальше от шумных любителей яблочного сидра и картежников тетка усадила племянницу на стул и заказала чай с травами.

– Или тебе хочется чего-нибудь другого?

Катарина покачала головой.

– Катрина, что с тобой такое в последнее время?

– Ничего, – солгала Катарина, смахивая крошки со стола.

– Не ври мне, я не слепая. Ты похожа на привидение. Что на тебя нашло с тех пор, как ты вернулась из Цюриха?

– Ничего, не тревожься обо мне, тетя, – шепнула Катарина.

– Ты встречалась с молодым человеком, что слал тебе письма весь этот год?

Катарина уставилась в стол.

– Катрина! Посмотри на меня! Вы что, поссорились?

– Нет, нет.

Хозяйка принесла чаю, Катарина насыпала в чашку сахара и стала размешивать. Когда ложка касалась стенок чашки, как будто колокольчик звенел.

– Так вы виделись в Цюрихе? – не отставала Регула.

Катарина кивнула.

– Ну? Все решено?

Катарина снова кивнула.

– Тебе надо уехать обратно в Цюрих?

– Не сразу. Я бы еще осталась на некоторое время, честно говоря. Мне так хорошо у тебя в гостинице, и работа мне нравится.

– И с персоналом ты снова ладишь.

– Да. – Катарина глотнула чаю.

Как же, оказывается, хотелось пить!

– И что опять не так? – Регула не притронулась к своему чаю.

Не отдать ли ее порцию Катарине?

– Катрина, почему у тебя всегда все так сложно?

– Да не знаю я! Такая я странная. Особенная какая-то, не как все, особенно странная… – отвечала Катарина.

– Он тебя по-прежнему любит?

Катарина кивнула.

– А ты его?

Племянница взглянула на тетку, слегка покраснела и снова кивнула.

– Тогда за чем дело стало?

– Мы… Мы были вместе на башне, – выговорила Катарина и быстро отпила чаю из теткиной чашки.

– На какой башне? Святого Петра? И отец был с вами?

Катарина покачала головой.

– Вы двое, одни?

Катарина помедлила и едва заметно кивнула.

– Катарина!

Племянница сделалась пунцовой и сжала пальцы.

– В двадцать пять лет можно бы быть и поумнее.

Катарина закрыла лицо руками, плечи у нее затряслись.

– И чего ты теперь плачешь? – Регула заказала еще чая с травами и две рюмки вишневой настойки. – Стыдно, что ли?

Катарина кивнула.

– Перед ним? Передо мной? Перед родителями? Стыдно, что была так неразумна?

Катарина достала из рукава платок и высморкалась.

– Но такова жизнь, дурочка. По молодости мы не всегда разумны и правильно поступаем. А уж если влюблен… – Регула взяла девушку за руку. – Ты теперь боишься последствий?

– Да, – плакала Катарина.

– А что страшного может случиться?

– Ты еще спрашиваешь! Это же очевидно! Мы еще не женаты!

– И что? Стало быть, пора жениться. Вы не первые, кому приходится поторопиться.

– Но мои родители еще не знают.

– Вот и узнают.

Хозяйка подала две рюмки с настойкой, но время крепкого напитка еще не пришло.

– Я боюсь Рудольфова отца, – призналась Катарина. – Он совсем не похож на моего папу, он человек очень суровый и строгий. Он уже нашел для Рудольфа подходящую невесту, он мне сам говорил. Дочку ремесленника, белокурую, хорошенькую, с приданым и, кроме того, – моложе него. И намного моложе меня.

– И что? – возразила Регула. – Он ее любит?

– Нет.

– Ну и все. – Регула поднесла рюмку ко рту, но Катарина ее остановила.

– Тетя, я им совсем не подхожу. Я не блондинка.

– Это уж точно.

– И отец у меня не ремесленник, он музыкант, пожарный смотритель, а теперь еще и могильщик.

– Я это все знаю, деточка. Только ты-то тут при чем?

– Приданого у меня почти нет. Всего лишь небольшие сбережения.

– Если он готов взять тебя без приданого, так и не думай об этом. Кроме того, я могу еще тебе немного добавить.

– И еще я на четыре года старше! На четыре года!

– Ох, господи, да подумаешь! – заявила Регула. – Мой муж старше меня на двадцать лет и килограммов на тридцать тяжелее, и это меня беспокоит куда больше разницы в возрасте. Не вешай голову, Катрина. Утро вечера мудренее.

Она подняла свою рюмку, Катарина взяла свою.

– За тебя и Рудольфа! А остальное образуется.

От настойки у Катарины перехватило дыхание и побежали мурашки.

– А мост этот впредь обходи стороной, поняла? Гляди у меня, если застану тебя еще раз перед этими страшными картинками. Они хотели народ попугать своей мазней, пойми ты!

– Кто? Художники?

– Покуражились, пошутили они так с этой своей пляской смерти. Нет, не сами художники, заказчики их, конечно, церковники. Кто все время думает о смерти, тому не знать ни покоя, ни счастья, ни радости жизни. Нагнать на людей страху, а себе кошелек набить и богатства загрести! Так оно и было. Да только времена нынче другие, Катрина. Мы больше не дураки и бояться перестали. Образуется, ничего. А теперь улыбнись-ка. Вон, гляди, молодой человек за карточным столом глаз с тебя не сводит с тех пор, как мы пришли.

Катарина обернулась. Парень с копной темных волос держал в руках карты и следил за игрой, но как только девушка обратила на него внимание, тут же улыбнулся, и Катарина ответила ему смущенной улыбкой.

– Еще вишневки? – предложила Регула.

Аннарёзли

Первый день весны в Цюрихе. Аннарёзли с самого утра драила витрины. Когда солнце так светит на стекло, каждое пятнышко после долгой зимы бросается в глаза. Миска с водой, ложка уксуса, тряпица, и как только в магазине минут пять не появлялись покупатели, Аннарёзли бросалась мыть и чистить в любом месте, справа налево и сверху вниз. До полудня витрина была еще не домыта, но страсть как хотелось на улицу. Аннарёзли захватила два миндальных рогалика, оставшихся с утра, и обедать домой не пошла. Мать знала, коли в магазине полно дел – дочка работает без обеда.

Аннарёзли пробежала по Овощному мосту, через квартал Шипфе и вверх до Линденхоф. Найти бы местечко под стеной и съесть свои рогалики, любуясь на Лиммат и Нидердорф. Пахнет, пахнет свежей листвой, будто приправами, даже как будто на языке вкус молодых листьев. Голуби воркуют, воробьи возятся в поисках крошек. У старинной стены – толпа ребятишек, стоят, глазеют на что-то. Любопытно! Аннарёзли подошла поближе и поглядела поверх детских голов. Среди детей на табурете сидела барышня в голубом платье с матросским воротником и в соломенной шляпке, которая закрывала все лицо, видны были только пара локонов. Перед барышней стоял мольберт с холстом. Это был карандашный набросок, эскиз. Издалека почти ничего не было видно. Но когда Аннарёзли обошла вокруг и